Чтение онлайн

Мелуххцы внешне похожи на будущих индусов. Впрочем, в Индии будет проживать столько разных народностей, что легко найти похожего на любого обладателя смуглой кожи. Зато внутренне заметно отличались. Особенно склонностью к организации пространства и поступков, с чем у индусов будут неразрешимые проблемы. Если бы структурная логика материализовалась, то превратилась бы в город Мелухха.

Располагался он на правом берегу реки, несущей мутную, светло-коричневую воду, и был больше Лагаша и даже Урука. Пристани были сооружены на берегу канала, под северной и западной крепостными стенами. Канал был шириной метров двадцать, отходил от реки под прямым углом, шел вдоль северной крепостной стены, а потом поворачивал на юг, в большой затон с верфью и длиннющим пакгаузом у западной, поворачивал еще раз под прямым углом и, сузившись метров до восьми, возвращался к реке вдоль южной крепостной стены. На естественном холме в паре километрах от города находилось какое-то странное сооружение, наверное, храм, похожее на Стоунхендж, только камни были намного меньше.

Чиновник, приплывший на лодке с одним гребцом — бодрячок с мясистым рязанским носом-картошкой, скорее всего, таможенник, узнав, что пришли в балласте, предложил стать на якорь на реке.

— Я — энси и лугаль Лагаша, прибыл с государственным визитом, — проинформировал его. — Мне будет удобнее, если мое судно станет к причалу.

— Там нет мест, — сказал таможенник.

— Вижу, как минимум, два, — поймал я его на лжи и показал свободные места.

— Там нельзя стоять, — упрямо повторил таможенник.

Это навело меня на мысль, что не так уж и неправ был купец Аллой, обзывая мелуххцев тупыми ослами.

— Хорошо, постоим на реке, — согласился я. — Доложи своим правителям, что я прибыл по важному делу, жду встречи с ними.

Правил в Мелуххе совет верховных жрецов, что на практике значит — секретари выживших из ума стариков.

— Обязательно доложу, — пообещал таможенник и уплыл на лодке.

До вечера я так и не дождался приглашения. На следующее утро собрался нанести визит без предупреждения, приказал приготовить катер, когда увидел направляющуюся к «Лидде» лодку с тремя гребцами и двумя пассажирами в льняных красных рубахах с рукавами по локоть, как здесь одеваются служители культов. Оба не рискнули подняться на борт по штормтрапу, прокричали с лодки приглашение прибыть в цитадель и сразу устремились в обратную сторону, будто экипаж страдал заразной болезнью, и боялись подхватить ее.

— Поплывешь со мной, — сказал я купцу Аллою.

— А нельзя ли мне остаться на судне?! — испуганно взмолился он.

— Нельзя, — отказал я. — Без тебя мои слова будут звучать неубедительно.

Третьим взял купца Арадму, который владел мелуххским языком. Купцов храмы готовили в эдубе, отбирая из способных к языкам. Арадму владел семью. Русского языка он не знал и не догадывался, как много теряет, особенно, когда случайно роняет что-нибудь тяжелое себе на ногу.

Судовой катер отвез нас к пристани у городских ворот, выходивших к каналу. Возле ворот несли службу — сидели в тени на выступе стены — десятка полтора солдат в набедренных повязках, без доспехов и шлемов, но с небольшими прямоугольными деревянными щитами и изогнутыми бронзовыми кинжалами с длинными рукоятками, какие подошли бы двуручным мечам. Мне подумалось, что оружие больше декоративное, чем боевое, хотя в руках умелого мастера могло быть грозным. Впрочем, хороший боец даже без оружия опасен. Только вот охранявшие ворота на бойцов были мало похожи, напоминали ленивых базарных торговцев. На нас посмотрели с сонным любопытством, после чего один соизволил встать и проверить, нет ли у нас оружия, небрежно похлопав по частям тела, прикрытым одеждой.

Условно город можно было разделить на три части: цитадель, жилую зону и торгово-промышленную. Цитадель располагалась на холме, может быть, искусственном. Она была защищена стенами пятиметровой высоты и восемью шестиметровыми башнями, сложенными из хорошо обработанного камня. Делилась внутренней каменной стеной на две части — верхнюю, где проживали жрецы, руководившие городом, и нижнюю, где они встречались с народом по праздникам и другим важным случаям. К холму примыкали жилая и торгово-промышленная зоны, защищенные стеной такой же высоты, только башен было девятнадцать, включая пять надвратных. Жилая зона была ближе к холму, торгово-промышленная, лавки и мастерские — к реке. Обе состояли из кварталов одно-двухэтажных домов с плоскими крышами, сложенных из камня и сырцового и обожженного кирпича и расположенных на прямоугольных платформах примерно двухметровой высоты, сложенных из обработанного камня и отделенных от соседних улиц, вымощенных каменными плитами и ориентированных строго север-юг и восток-запад. Центральная улица, идущая с севера на юг, была шириной метров десять, остальные — в два раза уже. Как догадываюсь, платформы уберегали дома при разливе реки. Одну из платформ занимал бассейн глубиной чуть более метра, окруженный широкими арками, причем часть его была вполовину мельче, для детей. Мелуххцы очень чистоплотны, моются по несколько раз в день. Этим они напоминают мне индийцев, с той лишь разницей, что, в отличие от своих потомков, следят и за чистотой одежды, домов и дворовых и придворовых территорий. У индийцев в порядке вещей будет, помывшись, облачиться в грязные лохмотья и отправиться по засранной улице в неприбранный дом. Кстати, англичане, колонизировавшие Индию, будут страдать обратной болезнью — ходить в чистой одежде и жить в ухоженных домах, но мыться редко. Уровня чистоплотности мелуххцев англичане достигнут только во второй половине двадцатого века, что абсолютно не помешает им считать себя самыми цивилизованными людьми. На платформы вели пандусы, по одному с каждой из четырех сторон, а с платформ — стоки канализации, причем с отстойниками, в которых оставались тяжелые частицы. На каждой улице с двух сторон шли закрытые канализационные каналы, заделанные битумом так, что вони не было слышно. Может быть, не воняло из-за дождей, ливших каждый день так яростно, что улицы казались вылизанными. Мне припомнилось, что до такой идеальной планировки и ухоженности лишь некоторые западноевропейские города доберутся только в восемнадцатом веке. При всем при этом меня не покидало чувство, что Мелухха умирает. Вроде бы пока все хорошо, да только город казалась нарумяненным стариком, который боится сделать шаг, иначе рухнет и рассыплется.

Может быть, так казалось из-за того, что правили здесь жрецы. По опыту СССР я знал, к чему приводит их правление. Любая религия тяготеет к жесткому консерватизму, перемены губительны для нее, а природа не терпит состояния покоя. Если перестаешь двигаться, становишься пищей для других.

Население города не догадывалось об этом. Они просто жили, как умели. Взрослые занимались своими делами, отвлекаясь на несколько секунд, чтобы проводить нас взглядом. Дети долго бежали за нами следом, выкрикивая насмешливые прозвища иноземцев, как перевел мне Арадму. Взрослые, особенно бедные, одеты так же, как шумеры. У богатых одежда щедро украшена пришитыми разноцветными бусами, изготовленными из разных материалов, включая жемчуг. Некоторые бусины диаметром с миллиметр. Как и чем просверлили в них отверстие — никто не смог мне объяснить. Технологию держат в тайне.

На входе в цитадель службу несли воинственные стражники, рослые и более светлокожие. Все в кожаных шлемах и нагрудных доспехах и с небольшими прямоугольными щитами, которые стояли в ряд у крепостной стены. На красновато-коричневых щитах нарисованы черные восьмихвостные свастики, направленные против солнца. Вооружены стражники короткими копьями и прямыми кинжалами. Мне показалось, что эти стражники другой национальности, чем те, что у городских ворот, и даже не мелуххцы, но не поручусь. Они еще раз и более дотошно проверили, нет ли у нас оружия, после чего пропустили внутрь цитадели.

Нижняя часть цитадели представляла собой ровное поле, вымощенное плитами. Лишь перед воротами в верхнюю часть была платформа высотой метра три, типа широкого крыльца без ограждения, на которую с боков вели пандусы и лестницы. Как догадываюсь, с этого крыльца жрецы вешали горожанам волю богов и прочие неприятные сообщения. На крыльце тусовались четыре стражника, более рослые, чем все, увиденные мною ранее. Третья проверка была самой тщательной. Я еще подумал, что это предки будущих израильтян, хотя совсем не похожи. Проверки усилили мою уверенность, что Мелухха загибается. Ее постигнет та же судьба, что и Израиль. Я не дожил в двадцать первом веке до этого момента, но был уверен, что страна, в которой одна половина населения занята обыском другой, долго не протянет.

На входе в верхнюю часть цитадели нас встретил тощий юноша с усохшей правой рукой, которая висела тонкой плетью вдоль тела, облаченного в красную льняную рубаху, застиранную, из-за чего обзавелась более светлыми фрагментами в разных местах. Он повел нас к самому большому зданию, расположенному у стены напротив ворот, по широкой мощеной улице между двумя, как сказали бы в будущем, таунхаусами. Это были двухэтажные дома с более широким вторым этажом, нависающим над частью улицы и опирающимся на арки, которые заодно делили их на секции. В тени под нависающим вторым этажом кое-где стояли или сидели люди в красных рубахах, а между ними сновали молчаливые мужчины в набедренных повязках из беленой шерстяной ткани, как догадываюсь, слуги или рабы. Увидев нас, и жрецы, и слуги отвлекались от своих дел, пялились на меня молча, словно от удивления лишались дара речи. Наверное, впервые видят такого рослого и светлокожего. И это я еще загорел малость. Представляю, как бы удивились, увидев меня зимой.

Большое здание тоже было с более широким вторым этажом, опирающимся на арки. В тени под ним сидели на деревянных табуретках перед низкими маленькими деревянными столиками несколько писцов и что-то карябали на глиняных табличках тростниковыми палочками. Я притормозил и заглянул через плечо одного из писцов. Писал он справа налево, что мне кажется таким же диким, как и левостороннее движение в Англии и некоторых других странах. Пиктограммы были не такие, как у шумеров, более округлые и абстрактные, что ли. Глядя на шумерское письмо, я иногда угадывал, что значат некоторые пиктограммы, а здесь был полный отрыв от реальности. Скорее всего, мелуххская письменность, как более сложная, более ранняя.

Кстати, идеографическое письмо — это совершенно другой способ передачи информации, я бы сказал, более объемный. Китайские иероглифы, пару сотен которых я успел осилить, обозначают обычно не один предмет или понятие, а сразу несколько, ассоциативно связанных между собой. Допустим, иероглиф «любовь» состоит из четырех частей — когтя, крыши, сердца и многоногого непонятного существа, что можно истолковать по-русски, как «коготь впился под моей крышей в сердце, из-за чего шкандыбаю непонятно кем и непонятно куда». В сравнение с этой фразой слово из шести букв выглядит убогим, недорасшифрованным.