Чтение онлайн

Уже много лет назад Сигрид писала Дее, что она не доверяет институту брака: „Вступить в брак — плохо, не вступать — тоже плохо, и даже радуясь детям, нельзя не признать, что жизнь — в высшей степени сомнительный дар, и дети рано или поздно это поймут. Любовь успевает наскучить задолго до того, как человек вкусит ее, ведь вечно ее ищут, описывают, изображают и обсуждают“ [95] .

Возможно, в не меньшей мере она опасалась образа жизни свободной художницы — с ним как раз и ассоциировался столь презираемый ею современный, так называемый свободный, брачный союз, в котором он и она равноправны. Она не верила в эту „невообразимую чепуху про полное, абсолютное взаимопонимание. Не дай Боже, чтобы мужчина и женщина знали друг друга как облупленных. Знать другого настолько, чтобы видеть в его недостатках продолжение его достоинств, — вот идеал, причем для многих недостижимый. Чрезмерная близость только портит дело. Мне кажется, большинство браков терпят неудачу как раз потому, что люди хотят узнать друг друга раз и навсегда, хотят добиться абсолютной искренности, а по мере узнавания умирает любовь: <…> юбки и трусы, корсеты и пояса для чулок, весь этот ужас, эта проза жизни, которую люди, к сожалению, привыкли называть реальностью“ [96] .

Возможно, она боялась близости, вторжения другого человека в свою повседневную жизнь? Предостерегая Дею, она заходит настолько далеко, что умоляет подругу не выходить замуж — „разве только любишь так сильно, что лучше останешься в аду с любимым, чем будешь одна в раю“. Сигрид, очевидно, верила, что за счастье в браке, если оно вообще существует, человек расплачивается самым дорогим, что у него есть. Вообще же она признавалась: ей еще не доводилось видеть по-настоящему счастливый брак. Возможно, за исключением брака родителей, но тогда она была слишком мала и неспособна анализировать, как она умеет, будучи взрослой. По мнению Сигрид Унсет, брак оглупляет большинство женщин: „или они почти совсем перестают предъявлять какие-либо требования к жизни, себе и мужу, так что их и людьми-то больше назвать нельзя, или делаются непонятыми, неприятными, грубыми или несчастными“. Откуда у нее этот пессимизм?

„Любовь, что заставила их презреть все остальное, не может найти себе места в браке“, — так объясняла она отношения между Свеном Трёстом и Агнетой [97] , героями первого романного наброска. Эти двое любят друг друга, но не могут жить вместе, как не могут и друг без друга. Пожертвовав всем, гордая йомфру превращается в покорную жену. Вопреки молодости и собственной неопытности в делах любовных, Сигрид Унсет довольно много пишет о том, как любовь со временем истощается, — это видно на примере Оге, сына Нильса, и Алхед. К тому же Бог беспощадно карает их за легкомыслие одной ночи. Судя по книгам Унсет, любовь видится ей деструктивным фактором в человеческой жизни; рано или поздно любовь приводит всех к пропасти — женщин делает покорными и униженными, мужчин толкает на убийство и насилие. Но в письмах молодой женщины, которая так уничижительно отзывается в своих книгах о силе любви, — другая интонация: Унсет тоскует по всем этим невзгодам. Для себя она просит бури.

Модные в то время в обществе идеи, например горячо обсуждаемая эмансипация женщин, ее совсем не привлекали: „Нет ничего хуже, чем соглашаться со, всеми“», — заявляла она [98] . Повторение «правильных» общепринятых истин всегда заставляло ее выпустить иголки. Это касалось и появившегося тогда мнения о необходимости сексуального раскрепощения женщин. Сигрид Унсет видела в нем только проявление глупости и двойной морали. Потому-то она и приводит Марту Оули к краху, в то время как Эдель Хаммер спасает настоящая любовь. Героиня рассказа «Счастливый возраст», во многом напоминающая саму писательницу, уходит одна в лес и кончает там жизнь самоубийством.

Неужели она совсем не верила в существование брака без двойной морали? Возможны ли вообще такие отношения, при которых и женщина может рассчитывать на уважение? Или женщина «создана только для того, чтобы быть матерью и женой»? Неужели Унсет неспособна описать счастливую любовь? Разве опыт родителей, пусть и недолгий, не подсказывал ей, что счастливые браки возможны, и любовь — это не только безумие чувств, когда человек в полном забвении готов все поставить на кон? Да и Дея тоже запросила чего-то более поучительного. Но к этому Сигрид Унсет была еще не готова: «Ты просила меня написать о жене, оставшейся верной своему мужу, — есть у меня и такая задумка, но сначала я закончу два романа о Средних веках и один современный, он будет называться „Вне брака“. Для разнообразия я обратилась к истории мужчины, который не находит понимания у жены и ищет утешения у другой женщины. В итоге все заканчивается тем, что он убивает любовницу, а потом стреляется сам. И опять же для разнообразия я выбрала для роли супруги тип женщины, который с превеликим удовольствием собираюсь изничтожить. Это так называемая „честная“ женщина, бесчувственная и бессердечная, всё, чем она может похвастаться, — это эгоизм и тщеславие» [99] .

Ее по-прежнему переполняют творческие идеи, из-под пера выходят все новые работы. В это время появилась чрезвычайно обрадовавшая ее большая и глубокая статья, посвященная ее творчеству. Автор статьи — один из самых уважаемых критиков литературного журнала «Самтиден» {11} Андерс Крогвиг — писал, что Унсет зарекомендовала себя как отличный знаток Кристиании и современной молодежи, а также острый аналитик нищеты и серых будней. Он сравнивал ее с одним из лучших художников Кристиании, Андерсом Кастусом Сварстадом. Для нее, несколько лет назад купившей картину Сварстада, это сравнение было ценнее любой похвалы. Дее Унсет написала, что Крогвиг, «молодой и очень строгий критик», провозгласил ее «самым значительным и оригинальным явлением литературной сцены последних лет» [100] . Еще раньше она напечатала в «Самтиден» три стихотворения: «Кредо», «Майский вечер» и «Примета осени». Тогда же была написана одноактная пьеса «Перед рассветом». Писательница отправила ее в Национальный театр, но никакого ответа не получила. В пьесе опять звучит тема супружеской измены со всеми вытекающими последствиями. Устами своих героев Лидии и Като Бринкманнов Сигрид Унсет призывает отказаться от легких решений. Она старается примирить супругов у постели больного ребенка, где они встречаются впервые после многолетнего разрыва. Решительнее всего писательница выступает против столь модного требования свободной любви. В литературном универсуме Сигрид Унсет неверность и предательство непременно наказуемы. Человек обязан нести ответственность за свои поступки. Эта же идея еще более отчетливо звучала в новой драме, которая лежала в тот момент на рабочем столе писательницы. Действие ее разворачивается в раннее Средневековье в Кристианийской долине и частично в Исландии.

Как-то раз Дея спросила, почему Унсет так интересуют проблемы брака. Сигрид ответила, что ее интересуют люди, а люди, и особенно женщины, в большинстве своем имеют склонность рано или поздно вступать в брак. Ей бы и в голову не пришло идеализировать «современный брак», как это делают некоторые молодые шведские писатели.

Когда пришло извещение о том, что она получила стипендию на поездку за границу, Сигрид поняла, что в ее жизни наступил переломный момент. Не менее важным, чем деньги, для нее было признание коллег-писателей. Благодаря дружбе с Йостой аф Гейерстамом и Нильсом Коллеттом Фогтом она обрела уверенность в себе, готова была порвать с прежней жизнью и посвятить все время творчеству. «Спасибо Вам за письмо. Я получила его как раз в тот момент, когда паковала чемоданы, готовясь отправиться навстречу миру», — писала она Нильсу Коллетту Фогту [101] . Это был ее последний день на работе, «Обезьяна-ревун» прославлял Унсет на все лады, но даже обещание повысить зарплату не помогло. Прошло десять лет, и теперь она начинала новую жизнь. Первые дни непривычной свободы Сигрид провела, бесцельно блуждая по городу. Это не значило, что у нее нет планов, напротив. Сначала она закончит рукопись, потом наконец-то осуществит свою мечту — отправится в путешествие по Южной Европе. На свою последнюю зарплату — тридцать с небольшим крон — она купила билет на пароход, номер в пансионате на Самсё был заказан заранее. За него она рассчитывала расплатиться, когда прибудет стипендия — 1800 крон. Этих денег ей должно хватить на целый год жизни за границей, к тому же ей обещали гонорар за новую книгу.

Сигрид Унсет распрощалась с прежней жизнью. Когда она взошла на трап маленького парохода до Самсё, ее охватило чувство небывалой радости — что-то ее ждет впереди? И найдет ли она то, что искала? Первый этап удался как нельзя лучше. Ее дебют оказался очень успешным, трудная вторая книга тоже была встречена благосклонно, она напечатала три стихотворения в «Самтиден», приняла участие в общественных дебатах, выступив со статьей о женском вопросе, ей выделили стипендию, а в писательской среде считали красивой и интересной женщиной. Все, о чем она мечтала на протяжении долгих лет, и даже больше. Не хватало только одного: она так и не пережила бури, не почувствовала на себе власть могущественных сил, о которых так любила читать и которые сама описывала.

«Нет лекарства от печали, печаль надо перерасти, она проходит сама по себе, когда человек меняется» [102] , — уверяла себя она, когда тоска по отцу снова нахлынула на нее. Но тогда она горевала не только по отцу, но и оттого, что ее жизнь не совсем удалась. Давнее, бесконечное отчаяние от того, что «живешь и в то же время не живешь, стоишь в углу и наблюдаешь, как жизнь проходит мимо, и не можешь принять в ней участие» [103] . Стоило ей наконец-то совершить прыжок в новую жизнь, как откуда ни возьмись выплыли старые призраки минувших печалей и разочарований. Где же выход, если и творчество не спасает? Неужели «остается только повеситься»?

Тем летом ее корабль потерпел кораблекрушение, причем в самом начале путешествия во Флоренцию и Рим. Отправившись на Самсё, она чего-то ждала, она нуждалась в чем-то большем, нежели прекрасные морские пейзажи. То, что мужчина, с которым она встречалась, был шестидесяти лет и к тому же женат, не было препятствием, когда они гуляли по дюнам. Но не успела она отправиться дальше, как опьянение прошло.

Она сидела во Флоренции совсем одна, никому не писала и вглядывалась в свое прошлое. Как будто застыла. Только позднее нашла она слова, чтобы описать, что произошло: «Мне он был дорог, очень дорог, но любить его я не могла, и он это видел» [104] . Может быть, то, что она снова заглянула в свое прошлое и напомнила себе, кто она и кем хочет стать, помогло ей описать разочарование и горечь несбывшихся надежд, что охватили ее тогда на Самсё.

В который раз она взывала к воле. Воля нужна была, чтобы идти вперед. Снова устремиться за мечтой. Возможно, в этой мечте ей виделся также и мужчина — каким она немного в шутку описала его несколько лет назад: «Все, что я требую от мужчины, — это капелька ума, остроумия и обаяния — и пусть он даже страшен, как смертный грех, мой любимый Джентиле делла Луна тоже не красавец» [105] . Но прежде всего она мечтала жить и творить. Снова ее переполняла прежняя жажда творчества: «Я хочу творить. Это единственное мое желание» [106] . Может быть, ради искусства она готова пойти на большие жертвы, нежели ради любви? И сколько бы она ни думала о самоубийстве, это определенно был не ее выбор.