Чтение онлайн

Сигрид собиралась держать помолвку в тайне от всех, за исключением самых близких, пока Сварстад не уладит свои семейные проблемы. Она нуждалась в совете сестры: как добиться поддержки матери? Сигрид не заблуждалась насчет матери — та ни за что бы не позволила дочери жить дома и при этом тайком встречаться с любовником: «Пока не говори ничего маме. Когда я приеду, то не смогу жить дома — впрочем, я уже раньше решила съехать, а теперь только еще больше укрепилась в своем решении» [147] .

Финансовые проблемы тоже не давали покоя: путешествия и гостиницы изрядно истощили ее кошелек, а она даже еще не начала толком писать новую книгу. Что-то обещали заплатить за статьи, но пока о гонорарах ни слуху ни духу. Унсет подала прошение о новой стипендии, но получила отказ — что ее, впрочем, не очень огорчило. Сестре она писала, что расстраивалась «не дольше часа. Я вполне могу справиться и без посторонней помощи». Она попросила Сигне выслать ей 3000 крон и сообщить, сколько денег осталось на счету. И сколько ей должна «Моргенбладет». Может быть, ее могут взять на работу в эту газету? Или попытать счастья в «Урд»? Она все-таки надеется по возможности побыстрее опубликовать новую книгу; пока же она послала в «Аскехауг» «всего-навсего» свои юношеские стихи. Когда напечатают книгу, Сигрид собиралась отправиться в горы, в Сель: «пожить некоторое время на природе — мне так этого не хватало за границей». Из этого Сигне уже давным-давно должна была понять, что у вечно занятой делом, пишущей в каждый свободный час, трудолюбивейшей старшей сестры на свете нашлись веские причины временно забросить работу над романом.

Заканчивалось письмо поручением позаботиться о вещах, которые Сигрид должна была получить по наследству от недавно скончавшегося датского дедушки. Сигрид очень хотела заполучить дедушкин письменный стол — если бы ей его уступили за десять крон. А еще она положила глаз на зеленые винные бокалы. Неудивительно, что ее интересовали мебель и посуда — если уж она собралась зажить своим домом.

Еще перед возвращением домой Сигрид согласилась временно замещать Сигне в конторе: сестры всегда старались помогать друг другу. Сигрид с нетерпением предвкушала, как они отправятся вдвоем на долгую прогулку по Нурмарке и она подробно расскажет младшей обо всем. «Писать я об этом не могу — но когда приеду, у меня найдется что тебе рассказать» [148] . Пока же она возлагала надежды на сестру — что та поможет ей пережить надвигающийся период ожидания. «Думаю, скорее всего, зиму я проведу дома. Способности человека воспринимать новые впечатления ограниченны, и я уже достаточно постранствовала, да и при постоянной смене места жительства трудно сосредоточиться на работе» [149] . Со временем она собиралась устроить все так, чтобы они со Сварстадом могли встречаться, пока она будет работать над рукописью, а он — улаживать свои семейные проблемы.

Для Сигрид важнее всего было убедить Сигне, что ее, Сигрид, решение является единственно правильным, что она как никогда полна сил и уверенности в будущем. «Не сомневайся, я приеду домой совсем другим человеком — никогда еще я не чувствовала себя такой здоровой и счастливой». Немногим было известно, в какие глубины депрессии она погружалась, но теперь, как она считала, былое отчаяние навсегда осталось в прошлом: «Я думаю, что навсегда избавилась от пресыщенности жизнью и болезненного увлечения мыслями о самоубийстве. Какие бы испытания ни ожидали меня в будущем, мало что способно лишить меня мужества» [150] .

Она изменилась, но в то же время осталась прежней Сигрид. Ее домом по-прежнему была квартира на улице Эйлерта Сундта — во всяком случае на осень. Она опять превратилась в секретаршу — правда, на сей раз замещая сестру. «Когда, черт побери, они собираются начать топить?» [151] — писала она Сигне. На дворе стоял сентябрь, и Сигрид сильно мерзла в конторе. Сигне отдыхала в Дании. Шокирующие новости она восприняла с завидным спокойствием возможно, ее воодушевили перемены, произошедшие со старшей сестрой: та так и светилась от счастья. Обе разделяли сомнения относительно реакции, которую столь скандальный союз может вызвать в семье, особенно с датской стороны. Приехала Китти Камструп, рассказывала Сигрид, и благодаря этому долгожданное свидание со Сварстадом стало возможным — «не таясь»: все трое отправились вместе на прогулку.

Впервые она показывала своему избраннику свои любимые места. На дворе стояла золотая осень, и все равно Сигрид мучили опасения, что Сварстаду экскурсия не понравится: «Я боялась, что Сварстаду прогулка по Нурмарке покажется напрасной тратой времени. Ведь один из его любимых постулатов гласит, что за городом все выглядит унылым и неживописным» [152] . Для нее же Нурмарка была неотъемлемой частью жизни: здесь она сносила не одну пару походных ботинок, здесь она находила вдохновение для лучших своих литературных пейзажей, по ней с детских лет изучала жестокие законы природы. А что если «мужчина, которого она называет своим господином», не поймет? «Но он был в восторге», — пишет она. Им приходилось скрывать свои чувства от Китти Камструп — как они скрывали их от общественного мнения Кристиании. В какую бы глушь они ни забрели, всегда оставалась опасность наткнуться на кого-нибудь из знакомых. Неутомимая путешественница Сигрид слишком хорошо была известна в этих краях. Сварстад получил четкие указания: «по моему настоянию он держался как можно более незаметно» [153] .

Сигне получает от сестры очередное «деловое поручение»: раз уж она находится в Копенгагене, почему бы ей не поискать следы статьи «Мать или избиратель», которую Сигрид в свое время послала из Флоренции в газету «Копенгаген». Эту статью она написала как ответ на высказывания Харальду Нильсену и тем самым внесла свой вклад в общественные дебаты об избирательном праве для женщин. Сигне, изумленная тем, насколько изменилось поведение старшей сестры, послушно выполняет указания. Желание принять участие в общественных дебатах под своим именем — это что-то новое. Ранее на младшую сестру произвело сильное впечатление мужество Сигрид, вступившей в тайную связь со Сварстадом. Но не меньшего уважения заслуживало ее стремление и готовность открыто защищать свои воззрения. Тихая и замкнутая Унсет превратилась в полемистку, известную своей разящей иронией.

Однако внешне ее жизнь была пугающе похожа на прежнюю. Та же комната, выходящая на задний двор, каждое утро ее опять ждала работа в конторе, потом возвращение домой, подогретый обед в шесть часов и по вечерам — посиделки с матерью за шитьем. Если, конечно, она не находила повод выбраться в город. И это было что-то новенькое. Ей постоянно надо было в город, встречаться с какими-то подругами. А ведь раньше у нее почти не было подруг. Мать наверняка недоумевала, что бы все это значило.

А Сигрид все лгала, и если даже и сомневалась иногда, верит ли ей мать, ни разу не попыталась объясниться. Лгала той, что призывала ее: «Будь <…> безукоризненно честной, <…> бесстрашно смотри в глаза жизни и правдиво описывай то, что видишь» [154] . Но на этот раз речь шла не о творчестве, а о самой жизни.

Осенью вышел сборник стихов «Юность». Хотя Унсет ранее и опубликовала несколько стихотворений в «Самтиден», она никогда особо не верила в свой поэтический дар. Куда ей было тягаться с Херманом Вильденвеем и его прославленным сборником «Костры»! Или с Улафом Бюллем, что год назад выпустил оригинальнейший сборник «Стихотворения». Не говоря уже о Нильсе Коллетте Фогте. Однако именно Фогт первый одобрил ее стихи. А осуществление проекта нового дерзкого романа затянулось. Поэтому она все же поддалась искушению опубликовать свои юношеские стихи. В конце концов, с момента своего дебюта она выпускала по книге в год, и каждая неизменно удостаивалась самой благосклонной критики. Даже если на этот раз она и рисковала встретить более суровый прием, оставалось утешение, что ее книга привлечет всеобщее внимание, а ругать ее будут самые уважаемые рецензенты в стране.

Тут же последовал разнос от Карла Юакима Хамбру из той самой «Моргенбладет», для которой Унсет писала из Италии: «Некоторые книги берешь в руки с нетерпением, потому что видишь на обложке знакомое имя и вправе ожидать от автора чего-то интересного. Но, к сожалению, факт остается фактом: при всем заслуженном уважении, которым Сигрид Унсет пользуется благодаря предыдущим книгам, ей не стоило украшать своим именем эти стихи. Ибо трудно найти более незрелые ученические опыты, на которые впустую потрачены красивая бумага и типографская краска».

Возможно, в глубине души Унсет и сама соглашалась с этим? Во всяком случае, она отлично понимала, что стихи принадлежат, так сказать, другой эпохе: они создавались, когда ей было от шестнадцати до двадцати лет. В них действительно можно найти весь набор юношеских страданий, как, например, в этих строках: «Быть может, я дрожу от холода, / что в сердце у себя ношу?» Но было здесь и лукавое описание болтовни подружек, рассказывающих о своей любви, что привлекло внимание Сварстада в Риме: «Лишь я молчу, и, верно, он тому виной, / он, поцелуем запечатавший мой рот». Завершалось это стихотворение дерзкими строчками о строгом платье с высоким воротником, которое «скрывает / отметки, что зубы его оставляют».