Чтение онлайн

Свадебное путешествие в целом оказалось менее удачным, «чем прочие наши свадебные путешествия, — писала она. — Дождь шел не переставая, гостиницы были кошмарными, а меня тошнило». Однако ей пришлись по душе очаровательные фламандские городки, в особенности город художников Брюгге, где она разгуливала по местам, увековеченным в пейзажах ее мужа. В частности, и по овощному рынку на берегу канала, воссозданному сразу в нескольких вариантах. Именно об этих работах Кристиан Крог говорил, что они написаны необыкновенно живо: «Будто сам прожил в этом городе много лет — если не родился там». Пейзажи из Брюгге принесли Сварстаду удачу на многих выставках — неудивительно, что он захотел показать это место Сигрид.

Тогда и зародилась любовь Сигрид Унсет к Бельгии. Они проводят там несколько «чарующих вечеров», прежде чем отправиться на корабле в Англию, — еще одну страну, где он почерпнул свои излюбленные мотивы. Фру Сигрид Унсет Сварстад вполне могла разделить любовь ко всему английскому: «Англичане — приятнейшие люди, а Англия — сказочно прекрасная страна».

Приехав в Хаммерсмит и поселившись в номере 16 отеля «Гроув», они почувствовали себя как дома. Ведь это и был их первый общий дом. Номер состоял из двух больших комнат, Сварстад занял ту, что с видом на «уютную миленькую улочку с кукольными особнячками и маленькими деревцами туи и такими, знаешь, крохотными английскими палисадничками со стол величиной, посреди которых торчит урна с геранями» [190] . Мало того, что у него на столе будто ураган прошелся, он еще и разбросал свои тюбики с красками, веревки и бумаги по всему полу. Окно комнаты Сигрид обращено на большой задний двор, где растут персиковые деревья, а вдалеке виднеются железная дорога и фабричные трубы. У нее есть свой собственный письменный стол, а каминная полка уставлена книгами.

Хаммерсмит — интересный город, пишет Сигрид Нини Ролл Анкер в Норвегию, каждый вечер на улицах народ собирается поглазеть на «сальвационистов {17} и анархистов, социалистов и антисоциалистов, католических миссионеров, и так далее, и тому подобное». А на местном Бродвее можно послушать музыку, сходить в бар, кино, театр, «где мы шикуем в партере за два шиллинга и смотрим чудеснейшие мелодрамы с непременными рабами, грабежами почтовых карет, пистолетными выстрелами и пороховым дымом» [191] .

В пяти минутах ходьбы от гостиницы была Темза, где можно найти самые живописные мотивы: Сварстад видит здесь фабрики и строительные пустыри, Унсет — склоняющиеся над рекой ивы и прибрежную флору. Мост Хаммерсмит-бридж весь покрыт зеленым мхом, а по берегам буйствует цветущая природа. У берега стоят речные суденышки, а на набережной полно кабачков, где фру Сварстад может посидеть с книгой, пока муж-художник стоит за мольбертом. По утрам он пишет эскизы для своего большого хаммерсмитского полотна. Оно должно стать самой большой его картиной за всю карьеру, и он работает как одержимый. В особенности его вдохновляет необычное освещение, возникающее благодаря туману и речным испарениям: то, что надо для его грубых серых фабричных зданий и портовых сооружений. «Здесь мое место», — писал Сварстад своей первой жене из шахтерского городка Шарлеруа [192] . Он называл это уродством, но его призвание как художника — не приукрашивать мир, а изображать его таким, какой он есть. Сигрид Унсет тоже привлекает такой натурализм. Обоих интересовали судьбы обездоленных. Только она стремится раскрыть не столько материальную нищету, сколько духовную, что не зависит от классовой принадлежности. Ее критика направлена не на общество, а на конкретного индивида. Случается, самые беспомощные из ее персонажей высказывают надежду на то, что Бог все-таки существует, но это скорее еще больше подчеркивает их отчаяние.

Унсет и Сварстад обсуждали работы друг друга. Действие ее рассказов разворачивалось в том районе Кристиании, который он хорошо знал — и который изобразил на картинах «Механическая мастерская Мюрена» и «Акерсэльва». Ей в особенности нравились картины с «ее» рекой, Акерсэльвой, с которой и она в свое время сделала много эскизов. Сваре гад не просто писал саму реку и ее унылые окрестности, он еще и показывал, как там живут люди: лодки, ни одна из которых не похожа на другую, белье, сушащееся на окне. Он будто хотел заставить зрителя ощутить, каково это — пить эту грязную воду, вдыхать этот грязный воздух и выращивать овощи на клочке земли, чтобы спастись от голода [193] . Тема социальной несправедливости занимала и Унсет, и Сварстада; он рисовал фабричные трубы и дома пролетариев, она писала «Обездоленных», посвятив сборник своему любимому мужу, пролетарскому художнику.

Теперь Сигрид чувствовала себя значительно лучше и вернулась к прежней привычке бродить по окрестностям. Она могла гулять часами, заглядывая в садики с цветущими хризантемами, георгинами и зарослями лаванды. И радовалась жизни, отлично понимая, какое редкое счастье ей выпало: «Честно говоря, пока я могу наслаждаться всеми благами замужнего состояния, при этом не вкусив еще невзгод и обязанностей, которые оно налагает. Никакого хозяйства <…>» [194] . Критики давно обратили внимание на то, что она обладает даром ясновидения. Временами и в самых доверительных письмах проскальзывает зловещее предчувствие того, что ее счастье недолговечно, — и осознанное нежелание давать волю неприятным размышлениям. Возможно, она думала, что всему свое время. А пока она наслаждается завоеванным счастьем: «Нам подают еду в отдельный маленький кабинет на первом этаже. И мой супруг и господин еще не начал требовать, чтобы я пришивала ему пуговицы и штопала носки <…>. Самое замечательное, что он остался все тем же милым любящим мальчиком и в наших отношениях ничего не изменилось за те несколько лет, что прошли со времен Италии и Парижа».

Время от времени они выбирались на совместные экскурсии с друзьями — например, на лодке по Темзе с писателем Петером Эгге и его женой. Сварстаду нравилось сидеть на веслах и править лодкой посреди воскресной суматохи. На набережной «многочисленные влюбленные парочки подставляли солнышку свое счастье» [195] . Сигрид Унсет Сваре гад была здесь в своей стихии: ее компаньонам она казалась юной и сияющей, кокетливой и самоуверенной. На лодке она ложилась на спину, сознательно и ненавязчиво демонстрируя свое «красивое тело и изящнейшие ножки в мире», и явно не имела ничего против восхищенных взглядов. Влюбленная женщина, которая с успехом «Йенни» стала еще увереннее в своих силах, встречала еще большее поклонение со стороны коллег-писателей. Лето не скупилось на солнце и краски. Но еще ярче светилась фру Унсет Сварстад — светилась от счастья и уверенности в себе. Планы на будущее — конечно, что может быть проще: она собирается осесть на земле, завести дом, сад, собаку и кур, но прежде всего — детей [196] . В особенности ее радовала мысль, что скоро они отправятся в Рим, город, которому она откроет свою великую тайну.

В сияющем лице и глазах мужа она видела прежде всего такую же любовь, какую сама к нему испытывала, а в его работах — отражение таланта. Для нее он был известным норвежским художником, чьей кисти принадлежала первая купленная ею картина и кого она встретила волею судеб в Риме. Она преклонялась перед ним, она им восхищалась. Этому мужчине она хотела подчинить свою судьбу и верила, что им удастся воплотить в жизнь ее мечту о творческом союзе, в котором они будут жить ради искусства и вдохновлять друг друга. Возможно, она просто не в состоянии была заметить то, что бросилось в глаза Петеру Эгге: Сварстад выглядел усталым, ведь путь наверх ему дорого стоил. Он был родом из бедной крестьянской семьи и гораздо дольше шел к своему успеху, нежели Унсет; возможно, он уже достиг своей вершины. Последние три года с момента встречи с Сигрид Унсет оказались самыми лучшими в его карьере. Теперь ему исполнилось сорок три, и удача сопутствовала ему как никогда прежде. Те же, кто был близко знаком с необычной парой, ясно видели, что энергия, излучаемая тридцатилетней писательницей, совсем другого типа. Унсет переполняла почти что животная сила — как хищника, собравшегося перед прыжком и намеревающегося захватить немалую добычу.

По утрам она часто позировала мужу. Беспорядок в комнате Сварстада казался ей «ужасно симпатичным», и когда не работала, она часто проводила там время. «Это будет, наверное, только погрудный портрет, и он не выглядит особо многообещающим. Меня, знаешь ли, трудно рисовать», — кокетливо сообщает она Рагнхильд [197] . Однако не одно только позирование отвлекало Унсет и мешало ей закончить книгу. Она с головой погрузилась в восхитительный мир средневековой английской литературы: накупила старинных рыцарских романов. Особый восторг у нее вызывали приключения Ланселота в изложении Томаса Мэлори, 1485 года издания. «Воодушевление, вызываемое у меня пафосом, безрассудствами и бушующими страстями, опасно и отвлекает от работы», — пишет она Нини [198] .

Она чувствовала себя прекрасно, тошнота прошла. Лондонский врач мисс Корторн превозносила ее совершенное тело. Сигрид Унсет нравилось быть беременной. И если прославившая ее книга о Йенни и была, по выражению Вильяма Нюгора, «памятником бесплодной женщине», ей самой бесплодие не грозило. Ни словом не обмолвившись о своем «положении», она пишет домой письма, дышащие радостью и удовлетворением. «Здесь просто восхитительно», — сообщает она, хотя на дворе уже стоит осень.

Писательница снова принялась за Шекспира. Любимый автор стоял на каминной полке рядом с пополняющимся собранием классиков и немногочисленными произведениями современников. Однако наибольший интерес у нее вызывали старые драматурги, предшественники, современники и последователи Шекспира, их она и читала в первую очередь. Осмотрела она и хранящиеся в Лондоне сокровища искусства и была потрясена. «Боже, какая красота, какое богатство», — писала она Дее.

Унсет была беременна, и не только собственным ребенком. Сборник рассказов тоже обретал форму. Собственный растущий живот заставлял ее все чаще думать о детях. Детские воспоминания всегда занимали важное место в ее сознании, а критические взгляды на женский вопрос и так называемое современное общество вывели ее на новую тему: место ребенка в современном обществе. Хотя она и не считала эти мысли новыми, появившимися под влиянием того, что и сама она ждала ребенка. Нет, пожалуй, это было дальнейшее развитие идей, которые она высказывала и ранее. Например, свои воззрения о натуре ребенка она выражала еще в статье «Дети у Алтаря неба» [199] , а также в новеллах. Если она и думала о детях Сварстада, отправленных в детский дом, на ее творчестве это пока никак не отразилось. Писательница высказывала свою точку зрения на женский вопрос, причем решающее место отводила необходимости «увидеть» истинные потребности детей и их положение в обществе. Хотя она и нашла «мужчину, которого может назвать своим господином», ее пытливый ум по-прежнему искал ответы на волновавшие ее вопросы.