Чтение онлайн

Любовь, попирающая все законы, могущественные гудбрандсдалцы и трёндеры, детали повседневной жизни на хуторе Йорюндсгорд. Под пером писательницы Средневековье оживает в виде красочных картин, время от времени она отрывает взгляд от бумаги и любуется буйным течением Логена или линией холмов, сливающихся с горизонтом за Вингромом. В разгар собственной личной драмы она создает образы Эрленда и Кристин. И хотя они, безусловно, в родстве с Агнетой и Свеном, плодами ее юношеского воображения, в них куда больше реального. Теперь Унсет обладала необходимым знанием жизни и психологии. Не говоря уж об исключительной осведомленности относительно деталей средневекового быта — домах, людях, лошадях, скоте, одежде, оружии, конской упряжи. Она рисовала карты и набрасывала планы исторических событий. Изучала старинные законы. Уточняла даты, связанные с историей ее фиктивных персонажей. Припоминала места, куда в детстве возил ее отец, чтобы снова осмотреть их. Действие романа разворачивалось не только в долине Гудбрандсдал, но также в старом Осло и на родине ее отца — в Трёнделаге. Вдохновленная материалом, она и не замечала, сколько кофе и сигарет идет на то, чтобы побороть усталость, — а ведь это наверняка не лучшим образом сказывалось на материнском молоке. Случалось ей тогда выпить и бокал вина? Возможно, закончив «ночную смену» и отложив карандаш, она с удовлетворением наблюдала, как светлеет небо над горой Вингромсосен? По воле автора Кристин родилась на хуторе Скуг близ Фолдена, к юго-востоку от Кристиании, — там же, где находился пансионат в Свартскуге, в котором ее создательница написала «Йенни». Как далеко ей удалось завести Кристин этой ночью? В лесах рядом с Гердарудом, где Кристин отдалась Эрленду, Сигрид Унсет бродила летними ночами со Сварстадом по возвращении из Рима. Так она ткала свое художественное полотно, одновременно пытаясь заглянуть далеко в будущее Кристин.

А как насчет ее собственного будущего? Под силу ли ей творить его в одиночку? Этот вопрос вновь встал перед ней, когда в марте вернулся Сварстад. Он хотел попрощаться, прежде чем продолжить свое путешествие в Париж. Как всегда, он был молчалив. Изменился он мало — такой же худой, сухопарый, с пронзительным взглядом. Разве что черты лица еще больше заострились. А она была снова цветущая пышнотелая мать. Его медлительность вошла в легенду, он умел держать в разговоре долгие паузы, заставляя гостей и знакомых мучиться от нетерпения, а потом разряжал обстановку саркастическим и язвительным замечанием. Ранее эти его особенности нравились ей и даже приводили в восхищение, но теперь молчание становилось тягостным. Возможно, и остроумных замечаний с его стороны стало меньше. Ей давно было известно, что он презирает сборища болтливых писателей, но уж с ней-то он мог поговорить?

Похоже, они мыслили и реагировали на все по-разному: он с годами становился все более молчаливым, неуверенным и замкнутым, в то время как ее мозг работал все быстрее, по мере того как она взваливала на себя все больше различных обязанностей. Теперь Сварстад уезжал за границу на целых восемь месяцев. Казалось, со времен счастливых лондонских деньков, когда она сидела с книгой, а он стоял за мольбертом и они вместе смеялись над каламбурами Оскара Уайльда, прошла целая вечность. Вспоминала ли Унсет, как они тогда издевались над модернистами? И как, к ее вящему восторгу, он записал под картиной Дерена «печная сажа и уличная грязь»? Каждый из них на свой лад был художником Кристиании, каждому на свой лад удалось занять свое место в европейской живописи и литературе соответственно. Упрямые и независимые, они нашли друг друга. Какие у них теперь были общие интеллектуальные увлечения? Сигрид опять перечитывала английскую литературу, многие из этих книг она приобрела еще во время свадебного путешествия в 1912 году. Теперь они украшали ее новые книжные полки: Томас Мор, Чосер, Диккенс и, надо полагать, Роберт Хью Бенсон. Но мировоззрение ее претерпело коренные изменения, жизнь двинулась новым курсом, и теперь ей нечего было обсуждать с «мужчиной, которого она могла назвать своим господином».

«Ни до какого семейного совета дело так и не дошло, и Сварстад уехал, ни единого словечка не сказав о будущем», — жаловалась она Нини Ролл Анкер после отъезда Сварстада в Париж.

Судя по всему, Сигрид Унсет не приходило в голову, что ее семейные проблемы вполне укладываются в общую статистику. Она не сделала никаких выводов из того факта, что большинство женщин — ее коллег по Союзу писателей разведены. Зато не упускала возможности подчеркнуть, что место женщины — дома. На предложение Нильса Коллетта Фогта войти в состав недавно организованного Комитета по защите риксмола{40} она ответила согласием, при условии, что не будет занимать какой-либо должности. И напомнила другу: женщинам не пристало занимать официальные должности, поскольку это может отразиться на исполнении домашних обязанностей. Начав новую жизнь в Лиллехаммере, вряд ли она теперь будет писать как раньше, но читать читает. Вероятно, у друга возникли некоторые сомнения насчет того, насколько реальная Сигрид Унсет, какой он знал ее по усердной работе в Экспертном совете, соответствует этому «идеалу». Всем, кто как-то соприкасался с ней, сразу же бросались в глаза ее мощный интеллект и невероятная работоспособность. Невозможно было представить себе, чтобы такая женщина пожертвовала страстной увлеченностью своими и чужими книгами ради занятий домашними делами и воспитания детей. Да ей это и не удалось.

Унсет продлила срок аренды дома и стала именовать его Бьеркебек {41} — так звучало более по-норвежски. Это был шутливый намек датским друзьям, что отныне писательница намеревается культивировать все самое что ни на есть норвежское. В доме царил идеальный порядок и цветов было не меньше, чем у самых положительных персонажей из ее романов. Да и сама она считала буйный рост комнатных растений добрым знаком. Но душевного равновесия Унсет так и не обрела — ее по-прежнему снедало беспокойство и мучили сомнения. В письме Нини Ролл Анкер Сигрид Унсет признавалась, что ищет точку опоры: «Мне отчаянно не хватает старой церкви, которая никогда не учила: вот это хорошо, потому что старое или — потому что новое, но имела к причастию вино, что чем старше, тем лучше, и хлеб, который лучше всего вкушать свежим» [320] . Внешне же душевные метания Унсет были незаметны. С годами она выработала в себе стойкость и казалась стороннему наблюдателю скорее замкнутой, нежели беспокойно-энергичной. На большинство людей она производила внушительное впечатление. Детьми и домом с его бесконечными хозяйственными хлопотами писательница управляла властной рукой.

Прислугу Сигрид Унсет держала на дистанции и даже с главной экономкой, датчанкой Астрид Андерсен, доверительных бесед не вела. В повседневной жизни она играла одновременно две роли — старозаветной хозяйки и современной работающей женщины. Время от времени замечала, что хорошо бы и ей в свободную минутку посидеть с вязанием, как это было принято у других хозяек, не говоря уже о крестьянках. Однако в ее устах иначе, чем милым кокетством, такие признания не назовешь.

Напротив, когда летом 1920 года, в День Святого Удава, она стояла на лестнице усадьбы Бьёрнстад в Майхаугене и рассказывала о великом святом, то чувствовала себя в своей стихии. Величественная и уверенная в себе, несмотря на тихий голос, возвышалась она над многочисленными собравшимися, которым приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. Сигрид Унсет быстро успела подружиться с коллекционером Андерсом Сандвигом, и когда он пригласил ее выступить в качестве почетного гостя, тут же согласилась. В особенности на этой старой лестнице и в день этого святого. Со временем история Святого Улава превратилась в любимую тему, которую она неустанно разрабатывала. Сага об Улаве украсила ее коллекцию историй о святых. А библиотека с годами пополнилась красивыми старинными томами в кожаных переплетах. Здесь были не только любимые отцовские энциклопедии, которые ей удалось выкупить, но и многочисленные издания, составляющие объемную литературу о крестителе Норвегии. Версия Снорри казалась ей не совсем убедительной. Об обращении Гудбранда из Долин она рассказала так, как не удавалось никому до нее.

Сигрид Унсет обладала определенными задатками драматурга и режиссера. При виде первых солнечных лучей, озаривших очертания гор, Улав в ее повествовании говорит: «Посмотри же вверх и на восток. И увидишь нашего Господа в сиянии великого света». Что думали лиллехаммерцы, глядя на нее, возвышающуюся на ступеньках старинной каменной лестницы, и слушая ее монотонный голос, с легким датским акцентом почти выпевающий слова? Возможно, они были разочарованы — после всех-то сплетен о развеселой богемной жизни в Риме, о странном браке, в котором муж и жена живут по разным адресам! Не показалась ли она на их вкус чересчур набожной? А она все говорила и говорила, углубляясь во всякие диковинные детали.

Жития святых очаровали ее. Первое собственное переложение — о жизни, смерти и чудесах Святого Халварда [321] — она опубликовала еще той весной. Там она напоминала, что не только древняя языческая вера в рок «укрепляла дух и расширяла границы сознания». Еще в 1043 году Халвард был готов рискнуть жизнью во имя христианской идеи справедливости. Свободно толкуя легенду, Унсет набрасывает картину цветущего мая — гибкие ивы, окруженные стайками желтых гусят, толкущихся вдоль берега каждого ручья, — и образ «светловолосого паренька, что во имя Господа пошел ко дну с мельничным жерновом на шее, ибо защищал одного из малых сих от несправедливости».

За несколько недель до появления в печати ее первого «жития», «Афтенпостен» в двух номерах напечатала в выделенном «подвале» примечательное сочинение, озаглавленное «Гимнадения» [322] , — опять-таки за подписью «Сигрид Унсет». Продолжение этой современной истории о жизни и духовном развитии Пауля Селмера выйдет в свет только девять лет спустя. Таким образом, параллельно с работой над историей Кристин, дочери Лавранса, она занималась не одними только короткими повестями о святых и газетными статьями, но и делала наброски еще к одному большому роману. Вопрос о том, какого мнения она тогда была о Пауле Селмере и его обращении, остается открытым, но, во всяком случае, первые строки в более или менее неизменном виде вошли в окончательную редакцию.

Святой Улав проезжал через долину Гудбрандсдал за триста лет до условного «рождения» Кристин, дочери Лавранса. Если бы Святой Улав не побывал там, история Кристин была бы совсем другой. Складывается впечатление, что всё, над чем теперь работает Сигрид Унсет, является звеньями одной цепи, что она наконец нашла ту связующую красную нить, что проходит через всю ее жизнь. Но позволив Кристин пойти до конца в запретной любви к Эрленду, писательница неизбежно должна была вернуться к вопросу: что же сталось с ее собственной любовью? Разве не взяла она на себя обязательство жить вместе со Сварстадом? Падчерицы из Кампена постоянно жаловались на то, как им тяжело. Возможно, ей стоит умерить свои требования. Возможно, они могли бы найти какой-то компромисс. Если Сварстад продаст дом в Кампене, они могли бы вместе присмотреть что-нибудь поближе к Кристиании. Может быть, надо поговорить с ним об этом, когда он вернется из-за границы.

Такие мысли обуревали Сигрид Унсет к моменту завершения работы над рукописью. Нини Ролл Анкер она пишет, что проглотила свои обиды и «с помощью Бога и Святого Улава» решила «сделать все, что в моих силах».

Роман стал настоящей сенсацией. Накануне Рождества, когда она приехала в Кристианию, на всех книжных прилавках штабелями лежали свежеотпечатанные экземпляры «Кристин, дочери Лавранса». Судя по всему, «Венцу» была уготована судьба рождественского бестселлера этого года. Единодушие рецензентов могло нагнать скуку. На сей раз общий восторг захватил и Рональда Фангена, — и хотя все написанное после «Йенни» он считал шагом назад — и не одним, — последний роман, несомненно, оказался долгожданным прорывом. «Кристин, дочь Лавранса» стала бестселлером не только в Норвегии, но и во всей Скандинавии.