Чтение онлайн

Потребность в самоутверждении мешает Улаву и его Богу. Так же как и его создательница, Улав борется со своим высокомерием. Велика его мистическая тоска по Богу, но он не в состоянии принять дар милости. Не раньше, чем он признает, что он обычный человек, уступивший своей природе. Улаву приходится пройти долгий и трудный путь, прежде чем на него снизойдет откровение и он увидит свое солнце, своего Господа.

Осень Сигрид Унсет провела на сетере Крекке. После того как она отказалась от идеи отправить Улава к сарацинам, чтобы там он обменял свою свободу на свободу пленного крестоносца, она нащупала наконец путь, по которому он будет идти. Количество страниц, которые она отсылала «дядюшке Мёллеру» в «Аскехауг», постоянно росло. Похоже, два последних тома будут для читателей тяжелыми, даже по весу. Вскоре на станцию Треттен пришла посылка с корректурой. Отправив сыновей в школу — Ханса к монахиням в столицу, а Андерса в среднюю школу в Лиллехаммере, она осталась на сетере Крекке, чтобы спокойно поработать. В сентябре писательница наслаждалась видом ранней снежной бури, которая вступила в битву с осенними красками, и сочиняла новые фразы, мысленно возвращаясь к своим излюбленным пейзажам Осло-фьорда: «На крутом, скалистом, поросшем лесом берегу пестрели кроны деревьев, ветер срывал с берез первые желтые листья. Прибой окантовал белой пеной каждую шхеру, а на островках между серыми голыми скалами виднелась сухая, выжженная солнцем трава» {63} . Такой Упав увидел окружающую природу, приехав к Турхильд [446] . Унсет тщательно выписывала цвета и запахи, подбирала слова, которыми пользовались люди той эпохи. Она создавала образ человека, будто попавшего в плен и искавшего теперь то, от чего бежал. Это большое полотно требовало от нее полной концентрации. Бьеркебек она с полной уверенностью могла оставить на домработниц и водителя. Иногда ей привозили почту. На просьбы вернуться к горячим дебатам, в которых она участвовала ранее, она отвечала резким отказом, как, например, когда получила просьбу от «Общества рабочих Осло» прочитать доклад. Тогда она написала в ответ, что вряд ли когда-либо еще будет выступать с докладами.

Однако Сигрид Унсет понимала, что этой осенью ей придется сделать исключение. Немецкая писательница Юлиана фон Штокхаузен, путешествуя по Скандинавии, попросила о помощи и личной встрече в связи со своей работой над книгой «О скандинавской душе». Эйлиф Му советовал ей обязательно уделить этому время, поскольку число ее немецких читателей непрерывно растет. И Сигрид Унсет решила ненадолго забыть о своей нелюбви к немцам. Но она не хотела возвращаться ради этого в Бьеркебек, пусть гостья сама поднимется к ней в горы. И Юлиана фон Штокхаузен приехала. Знала ли Сигрид Унсет, насколько популярна она в Германии? Фон Штокхаузен могла передать привет от сотен почитателей.

— Известность меня никогда не привлекала, и меньше всего моя собственная, — холодно отвечала Сигрид Унсет.

Но разве она не испытывает благодарности за то, что ее описание «скандинавской души» читают? Нет, Сигрид Унсет признавала, что испытывает, и все же для нее важнее следовать высоким ценностям, взять крест и нести его. Примером для подражания была Святая Тереза Авильская, один из самых острых умов, которым Бог наделил женщину.

И все же избежать конфронтации не удалось: Сигрид Унсет, очевидно, хотела подчеркнуть свою точку зрения на немецкий милитаризм, когда рассказывала о том, как она дала своему старшему сыну книгу Ремарка «На Западном фронте без перемен». Это задело Юлиану фон Штокхаузен. Разве Сигрид Унсет не знает о том, что немецкая молодежь вынуждена была противостоять французской армии и союзным войскам и что эта книга совершенно неправильно представляет отважную борьбу Германии? После долгих монологов немецкой гостьи «die K"onigin der Berge» {64} больше всего хотелось вернуться к работе. Впоследствии фон Штокхаузен утверждала, что «королева горы» согласилась с ней, что Германия должна была защищать свою честь [447] . Но для тех, кто знал отношение Унсет к «немецкой сущности», было очевидным то, как ей все это было неприятно. Она наверняка сожалела о том, что позволила внешнему миру, и особенно представительнице Германии, нарушить свое уединение с Улавом.

Когда Сигрид Унсет закончила свой труд, то обнаружила, что написала почти 600 страниц — огромный роман о замкнутом и хмуром человеке, ведущем борьбу с собой, своим окружением и Богом. Человеке, который искал света: «Теперь каждая возносимая молитва была словно прохладная вода из источника, к которому путник припал, чтоб утолить жажду. <…> Теперь же словно отворилась дверь, и в его душу заструились свет и прохлада» [448] {65} . Волновалась ли она о том, как будет воспринят роман после всех религиозных дебатов, в которых она участвовала? Она заставила Улава почувствовать так же сильно, как это чувствовала сама: «Когда Бог сам сошел в мир людей и остался там, как муж среди мужей, то должен был принести меч, а не мир» {66} . Она ссылалась на слова Иисуса Христа из Евангелия от Матфея: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» [449] {67} . Ждала ли она очередного удара меча?

Не вызывает сомнений, что все это противоречит ее собственному восприятию Реформации, — так истолковал книги про Улава священник Эйвинд Бергграв. Он считал роман криком души, тоской по освобождающему слову, которое принесла Реформация. Но, возможно, описывая душевные муки Улава и его трудный путь к благодати, Унсет просто искала истину, даже когда противоречила самой себе? Бергграв не единственный, кто отметил: Улав служит убедительным примером того, что добрые дела, труд и молитва — это не обязательно путь к милости Божьей. Писательницу, вероятно, раздражало, что образ Улава можно было интерпретировать как иллюстрацию основного пункта теории Лютера: «вглядеться в Бога», обрести милость Божью можно независимо от остальных занятий.

В литературном приложении к газете «Нью-Йорк таймс» Альфред Кнопф восхищался этим гласом истины из «царства дикой природы» [450] . Читателей поражало ее знание истории. Специалисты сомневались только в одном: насколько правдоподобно то, что Улав и Кристин были до такой степени католиками? Права ли писательница, уделявшая так мало внимания дохристианским традициям? Писатель Ханс Е. Кинк и историк Эдвард Бюлль считали, что она недооценивала влияние языческой культуры, но Сигрид Унсет получила поддержку от своего хорошего друга Фредрика Поске и от историка Халвдана Кута — оба считали, что в средневековой Норвегии католическая церковь была главной этической и религиозной силой [451] . Вторая половина XIII века, когда жил Улав, и первая половина XIV века, когда жила Кристин, были мало исследованы. Сигрид Унсет могла чувствовать себя достаточно уверенно, когда писала о среднем классе — о нем сохранились свидетельства источников и писем. Ни Кристин, ни Улав не принадлежали к низшим слоям общества, о которых почти ничего не было известно. И все же ее взгляды на историю критиковали — хотя теперь ее это мало задевало. То, что «Улав, сын Аудуна» продавался хуже, чем «Кристин, дочь Лавранса», вероятно, было вызвано нежеланием писательницы участвовать в дебатах; кроме того, критика указывала на многие слабые стороны романа: слишком обстоятельные описания, медленное развитие событий, многочисленные отступления от основного сюжета, и самое главное — роман был слишком мрачным. Однако сомнений не возникало: это выдающаяся книга.

Торжественное открытие часовни Святого Доминика в октябре в Осло стало для Унсет и своего рода праздником по случаю завершения книги об Улаве. В подарок она преподнесла церкви прекрасную люстру. На церемонию писательница взяла с собой Ханса и свою мать Шарлотту, которая, как это ни удивительно, как раз изучала католическое учение. То, что у свободомыслящей матери появилась потребность, подобно дочери, смиренно преклонить колена, поражало Сигрид Унсет больше, чем кого-либо другого в их семье. Вернувшись после долгого творческого уединения в горах, писательница заметила и другие изменения в своих близких: ее бывший муж Андерс К. Сварстад снова присутствовал в их жизни и встречался не только с Хансом, с которым наконец познакомился. Отец часто забирал сына из школы Святой Суннивы и брал его с собой в мастерскую на улице Габельс-гате, 7. Пока сама Унсет творила на сетере Крекке, восьмилетний сын проводил все выходные с отцом, включая обязательный воскресный обед у тети Сигне, у которой жила бабушка Шарлотта. Общение Сварстада с другими членами семьи никогда не прекращалось, но сейчас стало более тесным, чем раньше. В первую очередь из-за Ханса. Мальчику, оставленному на попечение монахинь, было нелегко следовать строгой дисциплине католической школы.

Сигрид Унсет не могла не заметить, что Ханс восхищается отцом. Он тоже хотел стать художником, а отец считал, что у него есть талант. Мальчик гордо показывал, как уже научился рисовать поражавшие сходством с оригиналом маленькие портреты, не отрывая карандаша от бумаги: кошку, лису, монахиню. Отец подарил ему масляные краски, холст и палитру. И Сигрид Унсет, придававшая такое большое значение семье в своем творчестве, вынуждена была признать, как важно снова пригласить Сварстада на Рождество в Бьеркебек.

1928 год должен стать вехой, решила писательница. Уже в январе она заказала пишущую машинку. В этом году Унсет не будет писать толстых романов, она возьмется за перевод книги Роберта X. Бенсона «Дружба Христа»; кроме того, она готовилась стать доминиканкой. Сигрид Унсет собиралась вести более строгий, спартанский образ жизни. Того, что на подушечке, которой она пользовалась во время молитв, уже отпечатались следы ее колен, было недостаточно. Вступив в доминиканский орден, она взяла имя Удава и нашла новых друзей и собеседников в монастыре Святого Доминика на улице Нойбергатен. Ее будни не изменились, за исключением того, что она должна была произносить те же молитвы, что и в монастыре, утром, днем и вечером. Идеала бедности Унсет пыталась достичь, отдавая все, что только возможно, другим. Вдобавок она принимала активное участие в жизни церковной общины Хамара и состояла в комитете по подготовке празднования девятисотлетия битвы при Стиклестаде. К юбилею планировалось возвести католическую часовню. Свои украшения Унсет отдавала с радостью, а вот бороться с гордыней было нелегко. Она часто говорила, что чувствует, как «сам дьявол» следует за ней по пятам. В письмах Йосте аф Гейерстаму и исповедникам Унсет признавалась, что ее «одолевают „черти“». Судя по ее опыту, для того чтобы заслужить милость Божью, нужно было многое сделать. Ее щедрость и набожность производили сильное впечатление на тех, кто был ей близок. Приемная дочь Эбба, которая была особенно привязана к ней, собиралась принять католичество. Сигрид Унсет поощрила ее поездкой в Англию. Там писательница присоединилась к ней, закупила подарки к предстоящей торжественной церемонии, а главное — снова увидела свой любимый Лондон. Как и во времена своего медового месяца, она поехала на пароходе в Бельгию и потом на поезде в Париж. Но на этот раз — чтобы посетить святые места. Она знала, что ее снова выдвинули на Нобелевскую премию, но в списке кандидатов также был ее любимый писатель Г. К. Честертон. После нападок на протестантов как в Швеции, так и в Норвегии, она ни на что не рассчитывала. Еще в начале года она выразила недовольство по поводу того, что все иностранные гости, приехавшие на юбилей Ибсена, стремились почтительно поцеловать руку кандидату на Нобелевскую премию. Сигрид Унсет продала 275 000 экземпляров своих книг только в Норвегии. Одна «Кристин, дочь Лавранса» вышла тиражом 250 000 экземпляров в Германии и полным ходом продавалась в остальных странах Европы и в США. Немаловажным для международной репутации было и то, что этим летом миссис Бланш Кнопф, бойкая супруга ее американского издателя Альфреда Кнопфа, устроила званый чай в Лондоне в честь Сигрид Унсет. Слухи о Нобелевской премии множились, но Сигрид Унсет решительно их отвергала.

— Я, привыкшая играть роль морского чудовища в газетах, не верю в Нобелевскую премию [452] .

Но среди писателей слухи продолжали циркулировать, и осенью Сигрид Унсет была награждена недавно учрежденным «орденом Пегаса» и назначена «Конюшим ордена Пегаса», вместе с Петером Эгге и Херманом Вильденвеем. Впрочем, речи Вильденвея аплодировали сильнее, чем ее монотонному чтению главы из «Гимнадении» [453] .

Сигрид Унсет по-прежнему была для своих друзей верным другом, несмотря на то что приобрела такую известность и к тому же стала ярой католичкой. Она крепко держалась своих друзей из Лиллехаммера, хотя теперь у нее было много обязательств и в новой общине. Вместе с семьей адвоката Му она с удовольствием устраивала кукольные представления, и не только из-за детей. Для постановки в этом году Унсет написала сценарий по народной сказке «Три принцессы, попавшие в гору». Она по-прежнему изредка выпивала бокал вина с Хеленой. Было ли это влиянием подруги или нет, но Хелена также собиралась изучать католическое учение. Однако Сигрид Унсет так же часто, как и раньше, забывалась и начинала сыпать проклятиями. Когда она получила письмо от своего верного друга Фредрика Поске с сообщением о том, что он женится на Стине, она пожелала ему счастья и предупредила о том, что им будет нелегко. На оборотной стороне конверта с письмом, полным материнских увещеваний, кто-то, скорее всего сам получатель, написал карандашом: «Сигрид Гордая!» {68}

Сварстад сидел в гостиной, как обычно молча и прищурившись, когда зазвонил телефон. Во вторник 13 ноября 1928 года он был в Бьеркебеке и стал, таким образом, первым человеком после самой Сигрид Унсет, который узнал о том, что она получила Нобелевскую премию по литературе. Тогда бывший муж наконец произнес:

— В доме есть шерри?

Прошло совсем немного времени, и в доме появился не только шерри; потоком шли поздравления, и охапками дарились букеты. Что думала сама Сигрид Унсет? Как быть с новыми обязанностями доминиканки и идеалом бедности? Сумма была головокружительной — 156 000 крон. Думала ли писательница, что может просто отдать деньги нуждающимся и близким? Как только Сигрид Унсет поблагодарила Господа за награду, она написала Йосте аф Гейерстаму: теперь она могла осуществить свои планы об учреждении фонда в помощь родителям детей-инвалидов. Но признание было лучше всего. Только две женщины получили Нобелевскую премию до нее — шведка Сельма Лагерлёф и итальянка Грация Деледда, и только Редьярд Киплинг был моложе ее, когда получил премию. В свои сорок шесть лет Сигрид Унсет Стала лауреатом самой главной литературной премии в мире… От ее американского издателя пришла ликующая телеграмма практически одновременно с телеграммой от Вильяма Нюгора.