Чтение онлайн

Сигрид Унсет удивила элегантную публику, присутствовавшую на Нобелевской церемонии, и журналистов, выпытывающих ее мнение. Что же ей особенно не нравилось в ее работе в конторе?

— Являться по первому вызову чужого господина — это не по мне, — резко, как могла отвечать журналистам только Сигрид Унсет, проговорила она. И добавила: — Женщинам нужно не равноправие, а защита.

В беседах со шведскими журналистами писательница с удовольствием высказывала взгляды, которые, как ей, видимо, казалось, должны разозлить шведок — борцов за равноправие женщин. Она утверждала, что вести домашнее хозяйство — приятная обязанность, а норвежские писательницы — хорошие хозяйки и любят готовить. Откровенной ложью это, конечно, не было, если подумать о самой Унсет или о Нини Ролл Анкер и забыть о домработницах. О своих творческих планах Сигрид Унсет говорила, что сейчас целиком и полностью занята переводами, но у нее готовы планы трех исторических романов — так что дел хватает.

Видимо, ее забавляли и такие заголовки норвежских газет, как «Для Лиллехаммера она в первую очередь домохозяйка и мать» [459] . Это разнило ее с предыдущим лауреатом Нобелевской премии, жившим в тех местах. Величественного и статного Бьёрнстьерне Бьёрнсона тоже можно было встретить на улицах Лиллехаммера. Но, в отличие от него, Сигрид Унсет выглядела как обычная домохозяйка: она ходила за покупками, держа за руку ребенка. В той же статье написано то, что ей, наверное, казалось правдивее остального: «В сущности, Сигрид Унсет и Лиллехаммер не знают друг друга».

О чем думала лауреатка премии этой праздничной ночью, когда вместо того, чтобы идти спать, смотрела на ночное небо Стокгольма? Этот день она хотела разделить с человеком, который был с ней с самого начала — с самой первой литературной попытки. Подруга по переписке Дея, как никто другой, знала о пережитых страданиях, мыслях о самоубийстве, упорной внутренней борьбе с искушениями, стремлении к независимости. Она лучше всех знала о ранимости и суровости Сигрид, о ее страстном желании творить. «По сути, каждое наше письмо было выяснением отношений с самой собой», — сказала она как-то об их когда-то активной переписке [460] .

Но Дея не приехала.

Унсет решила написать Нильсу Коллетту Фогту. Он вошел в ее жизнь как искренний друг, когда она еще только пробовала свое перо. Сейчас она достигла того, ради чего решила бороться, она — звезда, награжденная высшей литературной премией. Но почему она не чувствовала себя победительницей? Своему коллеге она не раз писала об ощущении родства с рабочим классом — «потому что я с двенадцати лет жила в рабочем квартале, играла с их детьми» [461] — и с бедными женщинами в «голубых передниках», труженицами многочисленных контор, единственным выходом для которых было отдаться «пузатому начальнику». Но она решила идти собственным путем и победила [462] . И все же в ее письме не ощущалось торжества победы. Неужели там, под звездами Стокгольма, Унсет по-прежнему чувствовала себя «одинокой несчастной женщиной»?

Одна. Наедине со своим пером — была ли это победа? Она скомкала письмо и выбросила его.

По приезде на родину Сигрид Унсет тоже чествовали. Никогда раньше Союз писателей Норвегии не организовывал более стильного и красивого мероприятия, чем в этот праздничный вечер 13 декабря 1928 года. Стол на званом ужине в зале Рококо порадовал и любителей цветов, и гурманов. Хвалебным речам конца не было. Председатель Рональд Фанген поблагодарил ее и как писателя, и как историка:

— Она не идеализирует своих персонажей, поскольку знает, что постижение правды о самом себе облагораживает дух. <…> Мастерство невозможно без таланта, но истинное мастерство всегда больше, чем талант. И дело тут в человечности. Этим мастерством фру Унсет владеет сполна. Именно поэтому ее книги можно проживать так же, как и другие испытанные временем книги.

Писательнице вручили лавровый венок. Не тот, о котором она думала накануне, сидя в одиночестве в гостиничном номере. В отличие от тяжелого венка, что именитые писатели получали в конце жизненного пути, ее был легким и маленьким; его можно было взять с собой в дальнейший путь [463] . Нини Ролл Анкер она призналась в том, что такой прием в Стокгольме и Осло ее порадовал.

Пора было забрать Ханса и отправиться в Лиллехаммер готовиться к Рождеству. Когда поезд приближался к станции, удивлению не было предела: ее встречало море огней, будто в ту декабрьскую ночь все до единого жители города вышли с горящими факелами. Все ликовали, тишина наступила, лишь когда Стиан Кристенсен выступил с небольшой речью; как только он закончил, всеобщее ликование продолжилось. Сигрид Унсет и сыновей отвезли домой в Бьеркебек на санях.

— С такими деньгами вас ждет веселая жизнь, — так поздравил пятнадцатилетнего Андерса его учитель.

— Самые крупные деньги, которые я видел, — 25 эре {71} , — ответил Андерс [464] .

Девятилетний Ханс радовался праздничной суматохе, но тоже не заметил особой разницы. Дети привыкли, что в доме много гостей, особенно на Рождество. Вероятно, то, что она раздавала свою Нобелевскую премию другим, большее впечатление произвело на остальных. Близкие же люди, привычные к тому, что она многим оказывала финансовую помощь, совсем не удивились. Но ее мать Шарлотта считала обидным, что платой за щедрость стали новые письма с просьбами о деньгах, — премия не должна была повлечь за собой столько расходов. Сама Шарлотта купила себе «шикарное коричневое шелковое платье от Паулссона», чтобы у Сигрид была самая красивая мама на свете. Она напомнила дочери, что тридцать пять лет назад Ингвальд лежал на смертном одре и все «перевернулось»: «Я по-прежнему вижу перед собой две маленькие худенькие фигурки в синих свитерах с каштановыми волосами ниже плеч и могу слышать, как Рагнхильд кричит: „Сигрид, наш отец умер!“» [465]

Для матери с тремя дочерьми, которая отважно боролась за выживание, но так и не смогла справиться самостоятельно и рано начала получать помощь от секретаря Сигрид Унсет, все это было еще более невообразимым, чем для дочери, выигравшей тяжелую битву и давно переставшей быть бедной. «А теперь будем веселиться! — воскликнула Шарлотта. — Да, жизнь прекрасна!» Правда заключалась в том, что она уже в течение многих лет неплохо жила на прямые выплаты от издательства «Аскехауг» со счета дочери, 125 крон каждый месяц. Уже много лет хозяйка Бьеркебека ни в чем не отказывала членам своей большой семьи.

Сыновья Унсет говорили, что подарки раздавались в больших количествах и самым разным людям. Наверное, мать думала о том, что дочери следовало бы отложить некоторую сумму на черный день, а не отдавать все. Кто знает, вдруг все снова «перевернется»? Но Сигрид Унсет, похоже, считала, что к советам от человека, живущего на ее средства, не стоит прислушиваться. Кроме денег от «Аскехауг» писательницу ждали гонорары от датского издательства «Гюльдендал», которое в то время распространяло книги норвежских авторов за границей. Первый чек после вручения Нобелевской премии был на сумму 2546,65 крон. Примерно в это же время Унсет напрямую пришел чек от ее американского издателя Альфреда Кнопфа на 994 доллара. И это было лишь началом — позже продажи в Америке только возрастали [466] . Следующий чек в этом году был выписан уже на 2861 доллар! И еще один на 1000 долларов. Если так пойдут дела, Сигрид Унсет вполне могла раздать всю Нобелевскую премию и даже больше. Из Швеции, Дании, Финляндии, Германии и большинства стран Восточной Европы деньги текли рекой.

Хотя Сигрид Унсет иногда казалось, что она похожа на тяжело груженные баржи, которые проплывали мимо по озеру Мьёса, именно забота о других наполняла жизнь смыслом. Несколько лет назад на Рождество она купила концертный рояль «Грёндал» за 500–600 крон и радовалась как ребенок, когда дарила его. Мать Шарлотта наслаждалась щедростью дочери, например во время поездки первым классом в Рим, ведь она не видела счетов общей суммой более 15 000 крон.

Сигрид Унсет с радостью дарила подарки своим близким, но могла холодно отказать тем, кто просил у нее денег. Ее щедрость была широко известна, а количество писем с просьбами о деньгах только возрастало. Как она заметила Нини Ролл Анкер, круг ее общения сузился до «нуждающихся мелких крестьян и женщин без вязальной машинки» [467] и сейчас она окончательно уверилась в том, что на Луне нет жизни, поскольку писем она не получала разве только оттуда. Эйлиф Му делал все что мог, чтобы притормозить выплаты «достойным» нуждающимся. Тогда Сигрид Унсет приходилось объяснять, почему они были «достойны» [468] . Сильнее, чем раньше, она видела оборотную сторону славы. Например, когда с ней связался датский журналист и попросил прокомментировать заявление, процитированное в газетах, о том, что она собирается раздать всю Нобелевскую премию: «Как Вы, будучи журналистом, — злорадно ответила фру Унсет, — можете верить тому, что написано в газетах?».