Чтение онлайн

Не раз ездила Унсет и в Осло, чтобы принять участие в торжествах. Ей, кроме всего прочего, предстояло произнести речь в честь обожаемой актрисы Юханны Дюбвад, которая готовилась отметить юбилей. «Я возьму девочек с собой», — сказала она, будучи в гостях у сестры, и привезла им новые бархатные платья от Молстада. Она даже потащила ошеломленных племянниц Шарлотту и Сигрид с собой на сцену, чтобы поприветствовать знаменитую фру Дюбвад.

— Помнит ли юбилярша длинноногую девчонку, которая всегда болталась у служебного входа в Национальный театр?

— Ах, так это были вы, — сказала фру Дюбвад [612] .

И, как обычно, на этом дело не закончилось. В письме к Андерсу она делилась своими впечатлениями о празднике: «За столом находился также Франсис Бюлль. Мы оба готовились произнести речь, так что обменивались иногда любезностями, но большую часть времени мы просидели, уткнувшись в свои листочки. <…> Он милый и очаровательный — and all that {86} — и все-таки он всегда немного меня утомляет». Не удостоился милости и Гарри Фетт, сидевший по другую сторону от нее, от него она «всегда быстро уставала». Все это показалось ей «отвратительно скучным», наверное, по той причине, что юбилей отмечался в воскресенье и крепких напитков не подавали. «Ни одного стакана виски с содовой, — жаловалась она. — Шампанское лилось рекой, но я не переношу шампанского, и для меня этот юбилей стал самым настоящим торжеством сухого закона» [613] .

На позднюю осень намечалась очередная встреча скандинавских писателей. В этот раз в старом добром Копенгагене. Даже ноябрь не стал помехой — Унсет была счастлива, что вновь увидит любимый город и любимых друзей. Она очень хотела встретить Марию Брегендаль, писательницу, творчеством которой восхищалась. Как и она сама, Мария тяготела к психологизму, когда писала о датской крестьянской культуре. «Ваши книги как розы посреди поля, — писала ей Сигрид Унсет, — сейчас так мало книг, вдохновленных жизнью, и Вы очень выделяетесь среди других писателей» [614] . Она порекомендовала датскую писательницу и Кнопфу, и Американскому книжному клубу в качестве «книги месяца».

Хотя она, как правило, не давала аудиенций журналистам, ей пришлось смириться с несколькими крупными публикациями. Несмотря ни на что, она все же встречалась с писательской братией. Вице-президент Союза писателей Дании Кнуд Брун-Расмуссен написал, что она, несомненно, некоронованная королева Норвегии. И вот в каком плане: «Как можно с ней сблизиться, если она сама не перейдет на обычный непринужденный тон? Ведь нельзя же сказать „Добрый день, добрый день“ памятнику. Нельзя подсесть к башне. И кто посмеет предложить сигарету горной вершине? Тут уж ничего не попишешь, бессмысленно прикидываться, будто она и все, кто ее встречает на своем пути, одинаковые величины» [615] . Однако с Марией Брегендаль Сигрид Унсет нашла общий язык и даже была приглашена к ней домой в Амагер, прежде чем вернуться обратно в Бьеркебек.

До Рождества Унсет работала над норвежским изданием своей книги о святых. Работа продвигалась медленно, и об этом она тоже писала своему сыну в Англию. Третий год подряд он вынужден был отмечать Рождество вдалеке от дома. Моссе часто болела, временами ужасно капризничала, но по-прежнему радовала материнское сердце. Ханс окончил школу Хартманна в Аскере и наконец сдал экзамен за среднюю школу, а потом поступил в гимназию в Лиллехаммере. И все же она по-прежнему переживала за судьбу младшего сына.

В декабре в семье Гейерстамов приключилось несчастье: сын Сванте, который был чуть моложе Андерса, утонул. Унсет глубоко сочувствовала Астри и написала ей, в частности: «Даже не знаю, как тебя утешить. Когда у матери отнимают взрослого сына, да еще так внезапно <…> никто не сможет понять и разделить эту скорбь, если не испытал подобного сам». Но даже в такой трагической ситуации она не удержалась от неуместного и бестактного комментария: «Да еще и Сванте — единственный из детей, кто, казалось, имел хоть какую-то хватку!» Далее последовало колкое замечание в адрес Пелле, который только и делает, что торчит дома и «бездельничает» [616] .

Что же заставляло ее пренебрегать здравым смыслом, когда она позволяла себе такие резкие суждения в адрес ближайших друзей и родных? Разве она не понимала, какие чувства испытывают Астри или Андерс, когда она так жестко делит сыновей — своих и чужих — на плохих и хороших? Не говоря уже о том, что, с ее точки зрения, ни Пелле, ни Ханс не выдерживали никакой критики. Может быть, она просто не сдержалась, потому что устала или выпила лишнего, и позволила себе бестактность? В таком случае почему она отослала письмо? Ведь многие подобные послания оканчивали свою жизнь в камине.

Нередко те, кого Сигрид Унсет брала под свое крыло, становились жертвой ее жестокосердия. Например, когда крестной дочери Сунниве исполнилось девять лет и она готовилась к обряду первого причастия, «тетя Сигрид» заявила, что ее следует оградить от протестантского влияния, так что пусть она поселится в Бьеркебеке, пока не получит образование. Суннива плакала и умоляла оставить ее дома, но родители настаивали — они согласились с крестной матерью.

Однако на сей раз девочка увидела в «тете Сигрид» воплощение самой доброты, тетя просто наслаждалась обществом девочки, рассказывала ей все свои истории и делилась замыслами. Кровать поставили рядом с большой голубой кроватью с балдахином, и «тетя Сигрид» взяла ее на прогулку в Майхауген и поведала ей о своем мире Средневековья. «Эта сцена тронула мое старое сердце», — признавалась Сигрид Унсет потом, когда маленькую Сунниву провели к алтарю в часовне Святого Торфинна [617] .

Снова наступило тихое Рождество. Год Сигрид Унсет решила завершить, дав свой ответ на все споры о спиритизме. Она написала статью «Немного о духах-двойниках, о предсказаниях и прочем», где делилась своим опытом пережитых «необъяснимых явлений».

Сама она пару раз видела людей, идущих по дороге к ее дому, задолго до того, как они действительно там появлялись. Унсет подобные необъяснимые явления не казались сверхъестественными, они были частью реалистического восприятия мира.

«Мне никогда не приходило в голову связать те непонятные явления, которые мне довелось пережить самой, — предсказания, ясновидение, визуальные и слуховые феномены, которые попадают под определение „потустороннего“, — с чем-то сверхъестественным, а уж тем более — с религией» [618] .

Ее порадовало то, что книга «Норвежские святые» пришлась по вкусу избранной публике. «Книга пробуждает», — написал Фредрик Поске [619] , он считал, что толкование Унсет норвежской истории отличается мудростью и прозорливостью.

В канун Рождества умер Нильс Коллетт Фогт. Унсет теперь довольно часто навещала его могилу. Она приносила ему цветы, которые распускались в разные времена года в ее саду. Таким образом она благодарила его за поддержку, которую он оказывал ей на протяжении всего писательского пути.

1938 год прошел под знаком Союза писателей. Она развернула публичную кампанию за увеличение доходов писателей. Сигрид Унсет выступила со свойственным ей полемическим задором и потребовала более адекватного отношения к писательскому труду: «Если кому-то до сих пор кажется, что художникам в целом и писателям в частности больше всего нравится жить цыганской жизнью, что экономическая нестабильность и отсутствие строгих рамок повседневного существования стимулируют творческий дух, то спешу категорически опровергнуть подобные недоразумения…» Довольная, она написала Андерсу, что теперь она пишет попрошайнические письма от имени Союза писателей: «Не буду отрицать, что мое имя тоже играет определенную роль. А в целом я нахожу достаточно забавным, что теперь пришел и мой черед просить милостыню» [620] .