Чтение онлайн

Ледяные розы на оконном стекле никак не хотели таять. «Девять месяцев зимы и три месяца холодов», — так описывала Унсет скандинавский стиль жизни, выступая перед шведскими писателями [665] . Она также призналась, что жизнь научила ее «всегда давать отпор, если кто-то задевает ее интересы. Норвежцы всегда так поступают». На письменном столе медленно росла стопка рукописных листов; так начинал свою жизнь роман «Мадам Дортея». И все же весна 1939 года чересчур запаздывала. Только цветы на окнах «немного ожили, а синица начала распевать весенние трели» [666] .

Сигрид Унсет позволяла себе отвлечься от жизни XVIII века и спускалась в подвал за цветами, которым так не хватало весеннего солнца. Она пересаживала кактусы и другие растения, пока руки отдыхали от пишущей машинки.

«Сигрид Унсет переехала в Нутодден», — утверждала одна из газет в Шеене 1 апреля. Здесь же размещалось некое воображаемое интервью, в котором Сигрид Унсет упрекали в том, что она капризничает и избегает общаться с прессой. Статья так развеселила ее, что Унсет положила ее в свой коричневый конверт для газетных вырезок. Теперь она все чаще думала не о переезде, но о путешествии. Возможно, ее даже радовала мысль о том, что Гунвор и Андерс скоро полностью освоятся в Бьеркебеке.

Унсет часто получала письма от американского издателя, и в конце концов ей захотелось пересечь Атлантический океан. Круг ее читателей в США постоянно расширялся. Кнопф следил за тем, чтобы ее статьи и эссе публиковались в американских журналах. Он сообщил, что ее статья о Марджери Кемп будет опубликована в журнале «Америкен Мантли». Кнопф попросил разрешения сократить статью для журнала, она согласилась, но с условием, что в книгу будет включена полная версия [667] . Она написала это произведение по следам недавно обнаруженного манускрипта с мемуарами загадочной Марджери Кемп, знаменитой затворницы и паломницы. Сигрид Унсет с большим воодушевлением писала о судьбе этой неординарной женщины XVI века. «Вот ведь какая незадача — после Реформации, да и во всем пространстве за пределами католических культурных традиций, люди попросту забыли, что во всей католической Западной Европе никто никогда не считал, что писать книги — более „неженское“ дело, чем печь хлеб. Напротив, никого тогда не смущало, что женщины занимали ученые должности и умели обращаться с пером и чернилами» [668] .

В этом эссе Сигрид Унсет откровенно восхищается учеными женщинами-«подвижницами»: «Но Марджери Кемп не была святой, во всяком случае в тот период своей жизни, о котором повествуют ее мемуары. Она ясно видела свои пороки и немощь и мужественно преодолевала их» [669] . Написав это эссе, Сигрид Унсет обрела новых друзей и почитателей. Она стояла на пороге нового этапа своей жизни и была готова отправиться в путешествие.

Они оба родились в мае. Она — 20-го, он — 22-го, с разницей в 13 лет. Скоро Сварстаду исполнится 70 лет. Сама она не стала отмечать свое пятидесятилетие. А сейчас и Сварстад решил избежать торжеств. 11 апреля он взошел на борт шведского судна «Вингаланд», чтобы совершить круиз по Средиземному морю. Он намеревался вернуться домой уже после своего дня рождения. Сигрид Унсет считала, что ее экс-муж «переживает из-за возраста сильнее, чем большинство женщин» [670] . У Сварстада явно были деньги и силы, чтобы посетить их любимую Италию, пересечь ее и добраться до Касабланки. После этого сесть на верблюда и созерцать знаменитые египетские пирамиды. Конечно, интерес и внимание к юбилею Сварстада были не так велики, как к пятидесятилетию Сигрид Унсет. Но судьба распорядилась так, что его картины снова неплохо продавались. Беседуя со своей сестрой Сигне, Унсет не смогла удержаться от колкостей в его адрес. Теперь он тратит массу денег на свои развлечения, уж не решил ли он переложить все материальные заботы о детях на ее плечи? Сестра была согласна с тем, что, возможно, Сварстад легко отделался при разводе. И все же Сигне считала своим долгом гасить эти часто повторяющиеся вспышки раздражения. В письмах коллегам и друзьям Сигрид Унсет называла это «брать на себя чужую ношу» [671] . Она ни от кого не скрывала, что она, как ей казалось, возложила на себя слишком большую ответственность — за общих и приемных детей, за дом и доходы. Ей пришлось многое тащить на себе, гораздо больше, чем она могла выдержать: «Это несложно, пока ты молода, но однажды замечаешь: ты слишком рано постарела, просто потому что все время пытаешься сделать за год работу, которая рассчитана на два года. Потому и стареешь разом на два года, а не на год» [672] .

В число тех, кого Сигрид Унсет считала нахлебниками и приживалами, она включила и собственную мать. Ее раздражало, что мать тянет все жилы из сестры. Тем не менее писательница была искренне огорчена, когда приехала в Осло навестить прикованную к постели мать, которая была уже почти без сознания. Ее сестра Сигне буквально валилась с ног от усталости, на ней лица не было. А ведь еще совсем недавно день рождения матери отмечали шампанским и цветами. Но сейчас, когда мать больше не узнавала ее, Сигрид Унсет решила, что это конец. Она поехала в «Дом Святой Катарины», чтобы сообщить об этом Эббе, которая по-прежнему жила там почти постоянно. Через несколько дней, 26 августа, Шарлотта Унсет умерла.

До начала новой войны она не дожила каких-то несколько дней. Узнав о войне, Сигрид Унсет, как истинная дочь своей матери, сказала сестре: «Слава Богу, наша мать не дожила до этого дня!» Ведь Шарлотта до конца жизни рассказывала, как она еще маленькой девятилетней девочкой ложилась на землю, чтобы услышать отзвуки пушечной канонады у Дюббеля в 1864 году, когда немцы напали на Данию [673] .

Если Бьеркебек опустел без Моссе, то теперь, после смерти матери, и Осло стал другим. Приезжая в Осло, она всегда навещала свою мать, которая очень радовалась конфетам и цветам. И сама Сигрид Унсет, и окружающие часто называли ее дочерью своего отца. Возможно, потому что как автор исторических романов Сигрид отдала дань уважения профессии отца — Ингвальда Унсета. Но она не отрицала, что и с матерью у них было немало общего [674] . Часто в героинях ее новелл и романов угадываются черты ее матери. Овдовев, Шарлотта вызывала восхищение, поскольку умудрялась, несмотря на скромный достаток, всегда содержать дом в порядке и чистоте. Такова и героиня романа «Весна» — Роза Вегнер. «Тебе, скорее всего, понравится эта книга, мама», — эти слова она адресовала матери, подарив ей авторский экземпляр первого издания.

Позже, осенью того же года, умер собрат по перу, которого она ценила выше всех: Улав Дун. Они дебютировали почти одновременно, в один год. И на протяжении многих лет она не уставала повторять, что он достойный претендент на Нобелевскую премию. Всякий раз, как они с матерью беседовали о литературе, она называла его величайшим писателем Норвегии.

— Ты не можешь говорить так, Сигрид, пока жив Гамсун! — возражала ее больная мать.

— Вот именно что могу, — парировала дочь.

Сигрид Унсет нисколько не сомневалась, что Улаву Дуну давно следовало бы присудить Нобелевскую премию по литературе. Дун был очень популярен в Германии, но занял достойную уважения позицию — по отношению и к нацизму, и к делу Осецкого. Возможно, Дуну даже в каком-то смысле повезло — ему не довелось пережить времена, когда все, что он любил и перед чем благоговел, было «осквернено и разлетелось вдребезги от ударов кнута, свист которого снова разносится над миром». Таков был пафос ее речи на церемонии прощания с «певцом Трёнделага».

— Как горько сознавать, что он умолк, что он — такой великий гений, оставил нас, несчастных сирот, на этой земле. В наши жестокие времена его творчество призывало к милосердию и сочувствию, утешало сердца человеческие…

Потом она опустила на гроб венок с надписью «Величайшему писателю Норвегии».

В этом году Сигрид Унсет ждала еще одна утрата. Регина Нурманн тоже покинула ее: «В своем искусстве она воплотила весь Нурланн — северян, уединенно живущих в бедных рыбацких поселках и в больших усадьбах у моря, приморских и горных саамов. Она радушно принимала их у себя — и живых, и мертвых: отцов, похороненных на кладбище и сгинувших в море, драугов, троллей, привидений, ангелов и святых, Петтера Дасса и Мейска{94}, животных, обитавших на суше и в море, березу с зеленого склона, дикий горошек, растущий на песчаном склоне».

Регина жила на улице Стенсгатен, и Сигрид Унсет, навещая свою гостеприимную подругу, всегда с удовольствием прогуливалась по улице своего детства.

«Она щедро делилась с нами дружелюбием, остроумием и добрым юмором. Сидя за ее столом, вкушая пищу из ее рук и вино из ее кубка, мы согревались, и радовались, и понимали, что она сполна испытала, насколько опасно человеку обитать там, где не хватает доброты и радости» [675] .

Все лето Унсет провела за чтением рукописи и корректур «Мадам Дортеи». «Да, я снова принялась за роман, который начала несколько лет назад, — делилась она с Кнопфом. — Но многое отвлекало меня, например поездка в Швецию». Впрочем, это даже пошло на пользу — готовясь к лекциям, она перечитала многое из того, что написала со времен поездки в Северную Норвегию, и первые черновики семейного романа о жизни XVIII века: «Однажды я не знала, что бы такое почитать. И тогда я вытащила старые рукописи, перечитала их и начала переписывать. И внезапно я почувствовала, что начала писать новую книгу» [676] . Она признавалась, что надеется завершить роман до Рождества. Конечно, смерть Моссе и матери потребовала от нее колоссальных эмоциональных затрат. К тому же она очень переживала за судьбы Европы: «Будущее кажется все более и более угрожающим» [677] .

К осени главы романа уже приобрели вполне конкретную форму. Основой книги должны были стать биографии ее предков, «но персонажи романа вели себя по-своему, а вовсе не так, как их прототипы» [678] .

Все началось с того, что ее старая тетя Сигне рассказала о своем отце и прадеде, портрет которого висел в раме под стеклом в старой усадьбе в Калуннборге. Портреты Вильгельма Адольфа Ворсё и Леопольдины Шарлотты Ворсё маленькая Сигрид использовала в качестве моделей для фигурок своего кукольного театра, а теперь они стали прототипами героев ее нового романа. Вильгельм Адольф вырос в Норвегии, его отец был управляющим на чугунолитейном заводе неподалеку от Ларвика. А сам он стал приходским священником в Ютландии — этот приход в районе Виборга она посетила во время одной из своих поездок в Данию более пятнадцати лет назад.

Унсет пыталась восстановить историю жизни нурланнских родственников и во время поездки в Шотландию. А роман она начала с описания детства своего прадеда близ Ларвика. Затем пути персонажей разошлись. Сейчас ей казалось, что она вернулась в старые добрые времена. Она часто избегала встреч с кем бы то ни было, никому не дозволялось отвлекать ее от работы.

В издательстве с нетерпением ждали окончания работы над рукописью. Вильям Нюгор с огромным энтузиазмом прочитал рукопись и заявил, что со времен трилогии о Кристин «Мадам Дортея» — самая гениальная книга Унсет. Главный редактор издательства Бюгге взялся за редактуру — ему предстоял нелегкий труд, поскольку он так и не осмелился потревожить небожительницу. Он обратился за помощью к адвокату Му, предварительно составив список своих замечаний, суть которых в основном сводилась к правописанию. В романе не использовалась ни норма 1917 года, ни более поздние правила. В ответ ему было сказано, что писательница намеренно «употребляла некоторые датские слова и выражения, чтобы сохранить колорит эпохи» [679] .