Чтение онлайн

Отдельные главы были переложениями уже опубликованных статей, как, например, статья о побеге, которую она послала в информационный отдел американского военного департамента под заглавием «Весна 1940-го в Норвегии» [737] . Но рукопись вернули: «К сожалению, мы не можем использовать материалы, которые Вы так любезно нам выслали», — гласил ответ [738] . Впрочем, то, что статью отвергли, только распалило ее — ей просто необходимо было публично высказаться.

— Когда я прибыла в Сан-Франциско в 1940 году, я не сомневалась, что немцы нападут на США, однако 15 месяцев спустя Перл-Харбор атаковала Япония, — сказала Унсет в студии Си-би-эс 14 февраля 1942 года.

— Нужно ли воспитывать в детях ненависть к врагу? — задавала она риторический вопрос. — Нет, конечно, но зло в лице немцев и японцев само позаботится об этом.

Норвежские дети возненавидели оккупантов, уверяла Сигрид Унсет, и с этим ничего не поделаешь:

— Норвежские дети никогда не забудут, как обращались с их родителями и наставниками, они не смогут этого простить.

Впрочем, она не была одинока в своей ненависти к Германии. Многие, и не только в США, разделяли ее чувства. Ее резкие высказывания находили живейший отклик в кругах, близких к президенту Рузвельту. В числе ярых антифашистов оказался и министр финансов Генри Моргентау. В определенных кругах взгляды Сигрид Унсет не считали экстремистскими, ее воспринимали как очевидца нацистских преступлений. Она все чаще выступала по радио, и ее выступления становились все более откровенными. Например, когда она описывала немецких женщин, завербовавшихся в качестве волонтеров, с прикрепленными на куртках табличками «Helferinnen vom Dienst»{107}. Но сокращение HvD могло иметь и другое значение, считали жители оккупированных стран:

— В Норвегии мы их называем «немецкими шлюхами», — рассказывала Сигрид Унсет.

Она повторяла, что и Гитлер, и Сталин низвели «матерей до уровня свиней, превратив их в производительниц солдат и палачей для государственной скотобойни» [739] .

9 апреля 1942 года Унсет выступила перед большой аудиторией в Карнеги-холле в Нью-Йорке. Она не уставала повторять, что, согласно давней норвежской традиции, общество должно строиться на законах. Это отражено и в памятниках литературы:

— Исландские саги о семейных распрях и убийствах — вовсе не истории об обществе, где попирают законы. <…> Стремление норвежцев к закону и справедливости красной нитью проходит через всю нашу историю.

Именно это стремление к справедливости отличает и творчество великих норвежских поэтов:

— Жаждой справедливости отмечена поэзия и жизнь Вергеланна, произведения Ибсена и Бьёрнсона, Александра Хьелланна и Юнаса Ли. К идеалам справедливости устремлено и наше молодое мятежное поколение, в лице Арнульфа Эверланна и Улава Дуна, Юхана Фалкбергета и Сигурда Кристиансена. Да и вообще вся наша жизнь — это борьба за справедливость.

Кстати, Унсет часто вспоминала поэта, который вместе с ней взывал: «Услышьте, услышьте!» Это было в Стокгольме три года назад, но сейчас фашисты заключили Арнульфа Эверланна в концлагерь. Тогда она поклялась донести его слова до американцев, к тому же она считала его своим другом: «Я много думаю об Арнульфе, я очень его люблю» [740] .

Она рассказывала американской публике, что он, «самый талантливый из ныне живущих поэтов Норвегии» [741] , написал лучшее свое стихотворение, когда началась война. До того как его схватили, он написал два новых стихотворения, которые она цитировала в своих выступлениях: «Королю» и «Все ради Норвегии». Ее также волновала судьба писательницы Ингеборг Мёллер, которую, насколько ей было известно, заточили в концлагерь Грини.

Ужиная с Уиллой Кэсер, прогуливаясь в обществе Хоуп Аллен и писательницы Марджори Киннан Роулингс, с которой она недавно познакомилась во Флориде, Сигрид Унсет обсуждала роль творчества и отстаивала право писателя высказывать свою точку зрения на моральные проблемы. С Роулингс Унсет познакомилась, когда весной 1942 года ее избрали почетным доктором Роллинс-колледжа во Флориде.

Марджори Киннан Роулингс получила мировую известность благодаря семейно-психологическому роману «Сверстники». Его события происходят там, где она сама основала апельсиновую ферму. Она пригласила Сигрид Унсет к себе и показала ей местность с буйной растительностью, изобиловавшую апельсиновыми, грейпфрутовыми и мандариновыми деревьями. Снова Сигрид Унсет встретила женщину, с которой ее объединяли любовь к литературе и общий взгляд на многие явления. Они часто проводили время вместе. «Мы взяли с собой обед и сварили кофе на костре из сухих пальмовых листьев у глубокого оврага, места, которое играет большую роль в книге. Лес кишел дичью, и стаи птиц кружились над озерами», — писала она своей сестре [742] . Потом, когда в начале лета она собиралась отметить свое шестидесятилетие, она снова заехала в Онейду и отправилась на прогулку с Хоуп Эмилией Аллен. Ей не хотелось официальных торжеств в Нью-Йорке, в кругу писателей. Ее очень обрадовало письмо из Швеции — это было первое письмо из родных мест после атаки на Перл-Харбор.

Сигрид Унсет не всегда проявляла благосклонность, когда ей в руки попадали книги современных американских писателей, особенно если они допускали ошибки в описании Норвегии. В числе первых, кого она откровенно и публично клеймила, выступая с докладом в Нью-Йорке, оказался Джон Стейнбек. Стейнбек писал о Норвегии исключительно как о стране угольных шахт. Сигрид Унсет это очень позабавило. Она заявила, что единственное место, где в Норвегии добывают уголь, расположено на архипелаге Шпицберген, у Северного полюса. Она иронизировала, обнаружив массу других фактических ошибок и неточностей. А в конце сделала вывод: «Мне кажется, что Стейнбек перепутал Норвегию с Бельгией или северной Францией» [743] .

Зато ее очень привлекало творчество американских писателей предыдущего поколения, особенно Эмилии Дикинсон. Сигрид Унсет посетила ее дом в Амхерсте, в «необыкновенно живописной» части Массачусетса, неподалеку от Беркшира, где поэтесса вела жизнь затворницы.

Неделя в гостевом доме «Брукбенд Инн» с полным пансионом стоила 26 долларов. Когда Унсет приехала туда в конце лета 1942 года, было ясно, что она собирается провести несколько месяцев за работой. Она взяла с собой пишущую машинку и постоянно пользовалась ею. Однако ей пришлось изменить своей давней привычке — работать поздними ночами: ей не хотелось беспокоить других постояльцев. Теперь другая книга начала обретать реальные очертания — «Счастливые дни». Персонажами стали Андерс, Ханс, Тулла, Тея и Мать. «Миссис Элеонора Рузвельт предложила писателям из оккупированных стран, нынешних союзников США, написать книги о том, как жили дети у них на родине до того, как к ним ворвались немцы, положив конец счастливым дням», — написала она в предисловии.

Рассказывая о жизни в Норвегии до оккупации, Унсет решила выбрать один год из семейной хроники в Бьеркебеке, год, накануне которого она получила Нобелевскую премию, год, когда на сетере Крекке они провели неожиданно долгое лето. Андерсу исполнилось 14, Моссе — 11, а Хансу — 8 лет. Теперь, в Монтерее, когда она перепечатывала текст на пишущей машинке, эти счастливые дни казались ей неповторимыми. Она мысленно возвращалась к жизни на сетере Крекке, и в ушах у нее звенел смех Ханса. Даже сейчас, когда она целиком сосредоточилась на антифашистской пропаганде, идиллическая атмосфера Беркшира возвращала ее в Норвегию. И ей даже нравилось вспоминать о том времени, когда братья ссорились, когда вся большая семья собиралась в Бьеркебеке, когда они устраивали себе «небольшие каникулы». Зимой Андерс пропадал в горах, катаясь на лыжах, а потом в ночь на 17 мая тайком взрывал петарды. А дорогой Ханс категорически отказывался взрослеть, он хотел, чтобы мать купала его и укладывала в кроватку, как в детстве. Она всегда писала о себе как о Матери, с большой буквы, но ни разу не упомянула Отца. Унсет, правда, опустила ту часть своей жизни, которая была связана с католичеством, и сложное житье-бытье Ханса в школе-интернате тоже вычеркнула из мемуаров, чтобы не омрачать свою повесть о «счастливых днях». Возможно, она решила, что эти эпизоды не предназначены для ее юных американских читателей?

Мемуары Унсет напоминали идиллический рекламный проспект, один из тех, что она бережно хранила в своей коллекции с давних пор. Она описывала свое прошлое с налетом ностальгии, в несвойственной ей манере, которая обычно отличалась стремлением к беспощадной откровенности. И все же она позволила себе несколько иронических выпадов против своей матери. Например, разоблачила семейную тайну: утонченная датчанка до смерти боялась телят и принимала их за быков. Немало в книге дидактики и рассуждений о свободе и национальных чувствах, которые особенно ярко проявились в 1905 году, о некоторых событиях норвежской истории. Она, например, писала о Майхаугене, не забыв упомянуть про его основателя Андерса Сандвига.