Чтение онлайн

Бросив последний взгляд на статую Свободы, Сигрид Унсет вспомнила, что пять лет назад, когда она приехала сюда из Швеции, она хотела написать о короле растений.

Время от времени она цитировала любимого Линнея в своих выступлениях по радио. Знакомство с американской флорой еще больше сблизило ее с мастером. «В старости Линней работал над книгой, которая была задумана как его завещание единственному сыну, красавчику и вертопраху. Книга должна была дать молодому Линнею представление о самом важном, что его отцу довелось увидеть и испытать за свою долгую жизнь. <…> Линней назвал свой труд „Nemesis Divina“, и вот как он объясняет свою веру: „У каждого побежденного есть оружие — они обращаются к Богу“». Унсет опиралась на Линнея не только когда говорила о цветах; она говорила и о Божьей мельнице, что мелет медленно, но верно, о том, что каждый, кто наносит вред ближнему, может быть уверен: рано или поздно возмездие настигнет и его. Таким образом, даже в своих речах о мести она находила опору в Линнее. Возможно, было и еще кое-что: тот самый «единственный сын, красавчик и вертопрах». И мечта, за которую хотела уцепиться Сигрид Унсет, снова отправляясь в открытое море.

«Сегодня утром Сигрид Унсет прибыла в Осло», — писала «Дагбладет» 30 июля 1945 года.

Уже в четыре утра Сигрид Унсет стояла на палубе, напряженно всматриваясь вперед. Корабль вошел в Осло-фьорд, и она не хотела упустить ни одного из своих любимых видов, по которым так скучала в изгнании. Показались голые красновато-серые скалы, каменистые пляжи и пещерки, где она в юности переодевалась, спрятавшись за «кустом, под которым черт свежевал козу». Она точно знала, где за Оксеном искать Хествикен, родину многострадального Улава, сына Аудуна, а скоро корабль миновал и места, где она — создательница Йенни и художник — тот самый певец Кристиании бродили летней ночью. Тогда они были молодоженами. Она стояла у борта и принюхивалась к воздуху. Возможно ли, чтобы летний бриз донес до нее аромат цветущих лип? Она ведь знала: никуда они не делись — дикие липы, что, осыпанные цветом, свешиваются вниз с обрыва, цепляясь корнями за скалы. Именно сейчас начиналась пора цветения лип, их медвяный аромат писательница вплетала в бесчисленное количество своих историй — об этих местах и о Калуннборге.

«Когда она сошла на пристань и стала оглядываться по сторонам, нетрудно было заметить, что на глазах у нее блестят слезы, — писала далее „Дагбладет“. — Она напряженно всматривалась в людей на пристани, выискивая сына, — тот приехал встречать мать из Англии, где был на военной службе. Она не выглядит ни в малейшей степени американизированной и кажется даже моложе, чем раньше, хотя седины в волосах и прибавилось. Зато в глазах по-прежнему светится острый ум. Великая писательница в кои-то веки не находила слов, чтобы выразить обуревавшие ее чувства. Судьба была к ней жестока — пять лет в изгнании, тоска по родине, по сыновьям, один из которых погиб в боях 1940 года, другой — служил в армии в Шотландии.

— На самом деле мы себе места не находили на корабле, стоило только на горизонте показаться берегам Норвегии. Но мне удалось немного поспать, хотя и урывками, так что теперь я нормально себя чувствую. <…> Сейчас я хочу поскорее обнять родных и друзей. Я невероятно счастлива» [826] .

Много народу пришло встречать ее, но она сразу заметила в толпе Сигне, энергично махавшую рукой, рядом с ней стояли Шарлотта и Сигрид. А вон Гунвор Хьеркин, которая должна была стать ей невесткой. Пришла и Эбба, но где же Ханс? Прошло уже немало времени с тех пор, как грузовое судно «Монтевидео» причалило к берегу, и вот наконец показалась бегущая фигура. Собравшиеся представители прессы стали свидетелями трогательной встречи: сын, «как галантный кавалер, подал матери руку» и немедленно взял на себя журналистов и таможенников. Ей пришлось вернуться к себе в кубрик с носильщиком, чтобы забрать все сумки и пакеты. Когда Унсет снова появилась на палубе, на ней была новенькая голубая шляпка с пером; согласно «Дагбладет», она еще больше помолодела. Репортер не оставил своим вниманием и встречающих: «Здесь мы увидели и фру доктор Томас, оживленно приветствующую писательницу, а также фрёкен Эббу Сварстад <…> все про себя молились, чтобы таможенник проявил снисходительность» [827] .

К своему удивлению, Сигрид Унсет во время плавания подружилась с Гердой Эванг. Теперь, выслушивая от близких последние новости — а сестра Сигне внимательно следила за тем, чтобы пока звучали только самые радостные, — тетя Сигрид узнала о том, что племянница Сигрид вышла замуж за Трюгве Бротёя. Изумленная, она воскликнула:

— Боже правый, я стала теткой Трюгве Бротёю! Нет, я просто должна рассказать об этом фру Эванг [828] . — С этими словами она поспешила к компании, собравшейся вокруг Эвангов, и немедленно сообщила им новость.

За пять лет в семье произошло много нового и по большей части счастливого: младшая сестра Сигрид Сигне успела стать не только дважды тещей, но уже и бабушкой — у нее появился внук Фредрик Оллендорф. Шарлотта собиралась выйти замуж за своего Мартина, который вот-вот должен был возвратиться домой из немецкого плена. Среди хороших новостей о друзьях было известие о том, что Уле Хенрик Му мог снова вернуться к своему фортепьяно. Ему тоже чудом удалось выжить в концлагере.

На пристани в тот день собралось много известных людей, но, как писала на следующий день «Моргенбладет», только Сигрид Унсет олицетворяла собой в Соединенных Штатах саму Норвегию: «Потихоньку Норвегия возвращается домой, вот и она приехала — а значит, одна из вершин нашего духовного пейзажа вновь заняла свое место» [829] . «Дагбладет» тоже не обошла стороной важную роль, которую Унсет играла в США: «Ведь она пользовалась непоколебимым уважением среди американских читателей. Она постоянно писала в крупные нью-йоркские газеты и их воскресные приложения.

Особенно ценным оказалось ее присутствие в Америке в тот момент, когда надо было опровергать измышления журналиста Лиланда Стоу. <…> Она совершенно заслуженно была избрана председателем общества „Свободная Норвегия“. <…> Сигрид Унсет присутствовала на большинстве собраний общества и всегда была его душой и вдохновителем» [830] .

Ее спросили, не собирается ли она написать книгу о своем пребывании в Америке и о стране в целом, но на эту тему она высказываться отказалась. Зато сообщила, что к ней обратились с предложением написать книгу по истории Норвегии для американских детей. Эта новость на следующий день появилась среди заголовков «Верденс ганг», а подзаголовок гласил: «Писательница рассказывает о своей деятельности в Америке, где она писала и выступала от лица Норвегии — а также делала наброски вязов» [831] .

Журналистов, конечно же, интересовало ее отношение к немцам. Ответ Унсет на этот вопрос стал заголовком теперь уже в «Моргенпостен»: «„Я никогда не любила ни немцев, ни то, что они писали, говорили или делали“, — утверждает Сигрид Унсет». Подзаголовок: «Гамсун в доме для престарелых, но отрадно, что в Гроттене {117} поселится достойный человек» [832] .

«Верденс ганг» передает также следующий разговор, который состоялся между сестрами:

— Я же всегда была антинемецки настроена, так ведь? — обратилась Сигрид Унсет к сестре.

— Да, — ответила Сигне Томас, — нам-то казалось, что Сигрид преувеличивает, но события впоследствии доказали ее правоту.

— Немцы всегда были такими, с самых древних времен, — заключила Сигрид Унсет [833] .

После этого она решительно распрощалась с журналистами и приступила к завершающему этапу своего возвращения. Путь домой лежал сначала через город — что уже не походил ни на ее старую Кристианию, ни даже на тот Осло, из которого она уехала пять лет назад. Что-то сталось с ее Бьеркебеком?

Сигне рассказала, что Матея и Фредрик Бё затеяли там уборку, потихоньку возвращались и старые вещи Сигрид. Но — как она не раз повторяла в Америке — она сомневалась, что после всего случившегося из дома удастся выветрить смрад «немецкости». Теперь же она узнала, что в последний год в ее доме жили женщины, путавшиеся с немцами, что они блудили в ее кровати. Коляски с немецкими выродками стояли в ее собственном саду.

Но прежде всего Сигрид Унсет хотела преклонить колена в молитве. В тишине и покое церкви Святого Улава она на мгновение почувствовала себя совсем дома. И «Дом Святой Катарины», казалось, ничуть не изменился. Однако война затронула и святых сестер. Сигрид рассказали, что среди католиков тоже нашлись те, кто выбрал сторону врага. В Хамаре их оказалось еще больше, чем в Осло. Еще перед отъездом в Америку до слуха Унсет доходили истории о пытках и расправах, о Грини и других немецких концлагерях, о 60 000 домов, разрушенных и сожженных в Северной Норвегии, так что писательница была готова увидеть разоренную землю. Тем удивительнее было ей видеть мирный, ни капельки не изменившийся пейзаж, который она наблюдала из окна автомобиля Фредрика Бё, несколько дней спустя приехавшего забрать ее в Лиллехаммер. Руины собора по-прежнему стояли на своем месте, повороты дороги среди лесистых холмов Брёттума оставались такими же крутыми, сами холмы мирно зеленели, да и Бьеркебек не производил впечатления разрушенного и разоренного.

А при виде двоих четырехлетних малышей, что весело выбежали ее встречать, все печальные думы по поводу возвращения окончательно вылетели у нее из головы. Арне и Фред носились наперегонки по саду, а Матея спешила показать «терновый венец» {118} в горшке, который ей удалось спасти. Сигрид Унсет боялась, что ее одолеет тоска по Андерсу и Моссе, но теперь она заново открывала для себя прелести Бьеркебека — оказалось, они никуда не делись. Близнецы ликовали, что «тетя Сиигрии с ними играет» [834] . Снова под окном звенели детские голоса. Правда, сад зарос, некоторые многолетники пропали, а сторожевой пес Типпа стал совсем старым и смирным. Бревенчатые стены, дверная ручка, такая приятная на ощупь, теплые камни очага — все это наполняло хозяйку тихой радостью. Наконец-то она дома. Везде пахло зеленым мылом, которым Матея отскребала каждую мелочь. Книжные полки с книгами исчезли, но Унсет знала, что книги в безопасности и скоро их привезут обратно. В общем и целом она была восхищена результатами усилий супругов Бё и Му — в том, что касалось спасения ее вещей и возвращения дома в прежнее состояние. Правда, она отчаянно нуждалась в одеялах и постельном белье: движимое имущество немцы и их норвежские друзья решили прихватить с собой.