Чтение онлайн

Сигрид Унсет перестала нетерпеливо ожидать знакомых конвертов с Пегасом — логотипом Союза писателей и больше не ходила на собрания. Она почти прекратила общение с другими писателями, за исключением нескольких верных друзей. Бывшая королева литературной Норвегии, первая женщина — председатель Союза писателей, управлявшая не по-женски твердой рукой, жила отшельницей в Бьеркебеке, полностью посвятив себя пишущей машинке и привезенным из Америки цветам. Самые приятные минуты ей доставляли двое малышей, которые, по счастью, пока не научились стучать, прежде чем войти.

Смена статуса оказалась таким ударом для бывшего председателя Союза писателей и члена многочисленных комитетов в Америке, что она ответила отказом на пришедшее несколько месяцев спустя предложение правления Международного ПЕН-клуба стать их новым президентом. В Нью-Йорке она считалась одним из ведущих писателей мирового масштаба. Здесь, дома, ей больше так не казалось. Двери Бьеркебека теперь открывались реже, чем когда-либо еще.

Быстрее всех ее состояние заметили близкие. Несмотря на удары судьбы, Унсет вернулась домой энергичной шестидесятитрехлетней женщиной, готовой к новым трудам; как всегда, с радостным воодушевлением раздавала подарки и раскрывала свои сундуки с сокровищами перед счастливыми племянницами и новыми членами семьи. Прошло всего шесть месяцев, и она казалась какой-то потухшей. Писательница запиралась в своем кабинете, часто сидела по ночам. Чтобы вызвать ее к столу, Матее приходилось посылать мальчиков. Когда поздней осенью скончалась Хелена Фрёйсланн, Сигрид Унсет сказала, что подруга умерла от горя.

Сама она засела за изучение материалов к истории об очередном святом, точнее святой — Екатерине Сиенской. Часть предварительной работы она уже провела, будучи в Америке. Унсет листала свои огромные пачки с рукописями, многие из которых были рассчитаны на публикацию в американских журналах и писались на английском, и переводила их на норвежский. В статье, озаглавленной «Прекрасная Америка» [843] , Сигрид Унсет писала:

«Надеюсь, что американские друзья не забудут меня, хотя я живу теперь в Норвегии. Надеюсь, они будут писать мне время от времени — и расскажут, рано или поздно в этом году зацвела скунсова капуста {120} — это ведь самый первый весенний цветок».

Она уже успела соскучиться по своим пешим прогулкам с Хоуп Аллен, которая умела свистом приманивать птиц. «Хоть бы друзья рассказали мне, растут ли по-прежнему густым ковром белые фиалки в лесах вокруг озера Сансет-Лейк».

Жизнь в Норвегии была непростой. Яиц и масла было почти не достать, зато рыбы хватало. Одежда и обувь считались дефицитом, кожаные ботинки и сапоги могли купить только лесорубы и рыбаки. Но люди с хорошими связями умудрялись по случаю приобрести что-то из «конфискованных» Сопротивлением вещей. Так, однажды Ханс появился дома в шикарном новом пальто, которое он купил у «лесных парней». Сигрид Унсет пустила в ход все свои связи — в частности, написала Алисе Лютткенс в Швецию, — чтобы достать обувь для близнецов Бё и снова наполнить свой шкаф постельным бельем, а также прочими предметами первой необходимости. Когда стали приходить письма из Америки с вопросом, чего ей не хватает больше всего, в числе первых пожеланий оказалось мыло — нормальное мыло, от которого не несло бы рыбьим жиром. Ее издатель Кнопф выслал ей и сигареты, и душистое мыло.

Начало нового года ознаменовалось еще одной смертью, заставившей Сигрид задуматься о прошлом. Умерла последняя родственница отца, старая тетя Хальма из Тронхейма.

«Сегодня Сигрид Унсет провожает в последний путь последнюю из Унсетов в Тронхейме», — писала «Адрессеависен» [844] . Правда, Сигрид все-таки успела с ней повидаться после приезда. Журналистам о своей неукротимой восьмидесятишестилетней тетушке писательница сообщила следующее: «Тетя прожила так долго, потому что хотела увидеть, как немцев погонят из Тронхейма». Еще Сигрид Унсет призналась, что никогда и нигде так много не работала, как в Америке. А вот о своем ощущении, что в новой Норвегии ей места не нашлось, не обмолвилась ни словом.

В профессиональной жизни — на обочине, зато что касается семьи, тут она оказалась в самой гуще событий, и это далеко не всегда было в радость. Семья со всеми своими «неурядицами» сплотилась вокруг нее. Судьба продолжала мстить ей за давнишнее украденное счастье — любовь к женатому мужчине с тремя детьми. Она почти не выносила больше напоминаний об этом — что стало ясно после выхода в 1946 году в свет книги Нини Ролл Анкер «Мой друг Сигрид Унсет».

Сигрид Унсет не собиралась складывать с себя бремя ответственности за приемных дочерей Эббу и Гунхильд и «приемных внуков» Брит и Кнута, она искренне радовалась за Тронда, которому хорошо жилось у Аббы в Турстаде. Но когда не у всех членов клана дела шли хорошо, она снова вспоминала о старом грехе. Не удавалось ей и забыть о решении уйти от своего «украденного счастья» и отца своих детей, когда третий ребенок еще даже не родился. В раннем детстве Ханс почти не знал своего отца, и это, как ей пришлось осознать, начало сказываться позже. Ханс почти забросил учебу в университете и теперь занимался тем, что восстанавливал память об отце — путем подготовки большой ретроспективной выставки его работ. Он уже выяснил местонахождение разных картин и был готов представить на всеобщее обозрение также то, что унаследовал от отца. Ханс привлек к работе обеих сводных сестер и, конечно, Сигрид Унсет. Он засыпал ее вопросами, на которые было не так-то легко дать ответ. Например, как вышло, что она ни разу не побывала в Рёйсе, где прошло детство любви всей ее жизни, где жили его родители? Она защищалась, что-де она как раз хотела, но «твой отец ясно дал мне понять, что не хочет брать меня туда» [845] .

Сварстад оставил после себя кругленькую сумму, в последние годы его картины хорошо продавались. К тому же была еще и квартира на Габельс-гате, где жила Эбба. Андерс Кастус Сварстад не просил себе пышного погребения: место его последнего упокоения на кладбище Христа Спасителя отмечала только покосившаяся надгробная плита. Но теперь его сын желал почтить его память, привлечь к фигуре художника внимание общественности, даже собирался написать книгу об отце. Сигрид Унсет не оставалось ничего другого, как поддержать сына в его начинании, хотя она всячески призывала его не забрасывать учебу: к двадцати семи годам Ханс успел сдать только предварительные экзамены.

Унсет по-прежнему относилась к Гунвор как к невестке и регулярно приглашала к себе в гости. Писательница позаботилась о том, чтобы та получила все, причитающееся ей и Андерсу. В свое время Сигрид Унсет отдала старшему сыну шесть акций издательства «Гюльдендал», теперь к этому наследству были прибавлены и ее собственные рукописи «Гимнадении» и «Неопалимой купины». Гунвор все еще носила траур по Андерсу, но это не мешало ей целыми днями работать в конторе для военных вдов. С Гунвор Сигрид Унсет могла обсудить крест из кованого железа для могилы Андерса — она заказала копию креста XIX века у кузнеца Баккена. Еще можно было поговорить о розах, которые она собиралась на зиму перенести в дом, и о собаках, которых любили обе женщины.

Из старых друзей, помимо супругов Му, она продолжала общаться с Ингеборг Мёллер. Изредка навещала Анну и Петера Эгге. Но на заседание Союза писателей в 1946 году не пошла. На этом заседании была исправлена прошлогодняя оплошность — ее и Петера Эгге признали почетными членами Союза. Зато Унсет очень порадовал поступок шведских писателей — они собрали и прислали ей столовое серебро в качестве компенсации за украденное во время войны имущество.

Организатором этой акции была Алиса Лютткенс, еще одна старинная подруга, с которой Сигрид поддерживала переписку. Возможно, ей не хватало Нини Ролл Анкер, однако всякий раз, когда при ней упоминали имя покойной подруги, писательница только пожимала плечами. Впрочем, упоминалась Ролл Анкер в основном в связи с недавно вышедшей книгой «Мой друг Сигрид Унсет». Еще до войны Унсет разрешила использовать в книге все письма — и даже когда собрание должно было перейти Университетской библиотеке, она не вытащила ни одного письма. Но сильно нервничала по поводу того, что попадет в печать, о чем свидетельствует и сестра Сигне: «Она настолько боялась того, что может быть написано о ее отношениях с мужем и детьми, что решилась прочитать книгу лишь много месяцев спустя» [846] . Страхи оказались беспочвенными; Нини Ролл Анкер очень бережно отнеслась к наиболее щекотливым моментам биографии знаменитой подруги, в особенности к тому, что касалось конфликтов, связанных со Сварстадом и детьми.

Общение Сигрид с Сигне не стало более тесным, даже теперь, когда сестра овдовела. Та была полностью поглощена первым внуком, а у Сигрид Унсет, со своей стороны, стало гораздо меньше поводов ездить в столицу. Ханс появлялся в Бьеркебеке редко.

Унсет писала письма друзьям в Америку на пожелтевшей почтовой бумаге. В свое время Матея припрятала ее бумагу и конверты с печатью «Бьеркебек, Лиллехаммер». Поэтому немцы их не использовали. Унсет жаловалась Хоуп Аллен, что теперь так трудно приобрести книжные полки; зато постепенно привозили книги, и она радовалась встрече с каждой из них, как радовалась бы старому знакомому. Как ни странно, попадались и такие, про которые она совершенно забыла. А еще Сигрид могла похвастаться, что Ханс опубликовал статью и на удивление хорошо сдал экзамен. И это несмотря на то, что занимается несколькими делами одновременно! Из писем становится ясно, насколько трогательным она находила «вмешательство в ее жизнь» малышей. Например, как-то раз один из близнецов Бё прибежал к ней, чтобы позвать на обед.

— А еще не забудь зайти в ванную и помыть руки, — велел он [847] .

Наконец-то пришла весна, которую она всегда так ждала, а теперь, во времена перебоев с продовольствием, еще больше, чем раньше. К столу подавали свежие овощи, супы из молодых побегов тмина и прочие вкусности. Сигрид Унсет посадила привезенные из Америки клубни и заказала в Гаусдале новый повседневный бюнад {121} . На окне ванной ей удалось вырастить рассаду «черноглазой Сьюзен» и других сортов цветов. Теперь она волновалась, хватит ли им короткого норвежского лета. Очень хотелось, чтобы прижилась и форзиция, так полюбившаяся ей в Америке. Снова по саду бежал ручей, снова слышались крики плещущихся мальчишек.