Чтение онлайн

— С ним наши шансы возрастут, — отвечает Неккара. — Ладно, останавливаемся.

Сани въезжают на холм и несутся по сельской улочке. Справа и слева проносятся каменные дома и ограды. Утих даже ветер — в селе стоит могильная тишина. Передние дома занесены снегом почти по крышу, но Толлардо безошибочно распознает укрепления, которые помог захватить Базиль. Чуть дальше беглый полковник кривится, как от зубной боли.

— Здесь полегла наша рота, — поясняет он. Многие дома носят следы уличных боев — каменные стены черны от копоти, двери выбиты. Но две трети дверей по-прежнему закрывают вход в мертвые дома. По всему видно, дома покидали в жуткой спешке: в здешних краях деревянные предметы куда дороже железных, каменных и, тем более, костяных. Нужна была прямая, каждому видная угроза смерти, чтобы бежали, оставив такие сокровища.

Вот и развалины храма. За ними зловещий холм, где находилось капище Лиангхара. Я мысленно повторяю молитву Владыке, затверженную с детства и известную каждому озианцу. «Отведи от меня козни врагов моих и предай их, Владыка, в руки мои. Да позволишь Ты нам, рабам Твоим, насладиться огнем твоей Силы. Избери же нас для Служения Себе, врагов же наших прокляни и отвергни, ибо не чтут они воли Твоей. И пожри души их, ибо в Конечной смерти их — сила великая». Когда-то я думал, что Владыка всемогущ, и недоумевал, зачем ему еще «сила великая». Теперь-то понял. Понял и то, о каких врагах говорилось в молитве. Чтобы «предать в руки наши» тех, кто прорвался в Мир, Лиангхар должен быть в миллионы раз сильнее всех Богов Мирфэйна вместе взятых.

Да, противник страшный. Но силы его не беспредельны: он так и не смог сам взломать защиту Мира. Значит, во Вселенной есть по крайней мере одна Сила, равная или превосходящая ту, что ломится сейчас в Мирфэйн, и это — его Творец, Ноэрос. Впрочем, найти Его не проще, чем победить своими силами, надеяться нечего.

Дом старосты я узнаю, хоть он теперь и представляет жалкое зрелище. Благодаря глупости командира закрепившегося тут отделения, ствангарцы сразу овладели домом. Разрушений, считай, не было. Больший ущерб дому нанесла нынешняя бесконечная ночь, но и теперь он вполне годится для жилья.

Дверь не заперта. Бежали в ужасе, забыв взять даже самое необходимое и не надеясь вернуться. Не было времени, чтобы уничтожить ставшее ненужным жилище, хотя бы закрыть дверь на засов. Она так и осталась приоткрытой, в крошечные сени намело снегу — к счастью, обычного, который не составляет труда вышвырнуть наружу. Повезло и в другом — с тех пор, как ударили морозы и лег снег, не было ни одной оттепели. Иначе петли (бронзовые, явно городской выделки — признак изрядного богатства старосты) вмерзли бы в лед, дверь было бы не открыть.

Первым вхожу я. Мерзлый мрак, еще непрогляднее того, что царит на улице, скрип снега на полу, иней на шершавых каменных стенах, щели между которыми тщательно промазаны глиной, а снаружи присыпаны землей. Из-за этого дом напоминает не то землянку, не то пушечный капонир в Таваллене. Полярной ночью, даже не нынешней, а простой, нет ничего важнее тепла. Потому стены даже не выровняли и не оштукатурили, но ни одной щели в них не оставили. По этой же причине не стали делать окон.

За сенями — единственная жилая комната. Здесь же находится большая печь. Пол каменный, укрытый соломой, под ним маленький подвал, а в нем, к нашей радости, мороженая рыба, зерно, а также немало угля. Мы ведь стащили туда все съестное, что нашли в деревне или привезли с собой, а вернуть все это прежним хозяенвам староста не счел нужным. А потом просто не успел забрать. И еще вероятнее, что ему самому это богатство теперь не нужно. Значит, жидкое топливо можно поберечь, да и скудные припасы тоже, и хоть раз наесться до отвала и поспать в жарко натопленном доме. На такую роскошь никто из нас не рассчитывал.

Богатство старосты выражалось еще и в наличии кроватей. Наверное, их привезли из Ствангара, остальное население деревни спит, точнее, спало, на земляных лежаках, куда накидывают травы, мха, а сверху стелят шкуры. Здесь есть настоящие простыни, одеяла и подушки. Совсем как на юге, в Нехавенде или Ритхэасе. По сравнению со здешними краями и Нехавенд может считаться благодатным югом. Конечно, от них даже на ощупь исходит лютый холод, но ничего, прогреем!

— А теперь все — в баньку! — провозглашаю я, видя, как обрадовались девчонки настоящему жилищу.

— Тут еще и баня? — изумляется Толлардо.

— А как же! Я даже помыться успел после дороги, перед тем, как Бланмениль погнал вас под пушки. Ты бы тоже помылся, если б не сразу повел баталию назад.

— Ну так веди. Еще немного, и все от вшей чесаться будем.

В печи ровно гудит пламя. От нее идет сухой жар, неимоверно желанный после бесконечных морозов. Кто бы мог подумать, что хлопотать на кухне так приятно? Аэлла силится сдержать улыбку, но обветренные губы все равно улыбаются — ласково и немного лукаво. Мол, знаю я вас, соскучились по дому… Потому что мысли ее — о друзьях.

В сердце причудливо смешались радость и грусть. Тетрик, которого она так по-глупому оттолкнула, даже дважды, может подарить море счастья. Если будет свободен. В детстве она часто мечтала, как ее схватят, а потом освободит прекрасный принц. Ну, в неволе ей побывать довелось. Два года рабства у соплеменников Сати, а потом дорогой муженек — этого хватило, чтобы не оставить от наивной девчонки почти ничего. А на прекрасных принцев и освобождения жизнь поскупилась. Точнее, освобождаться приходилось самой, зато и принц стоит того, чтобы пойти за него в огонь. И сам Мир, каким бы несправедливым он ни казался, прекрасен — если только сами люди его не отравят.

Аэлла еще раз улыбается, ухватом ловко вынимает из печи чугунок с ухой. Щеки, не прикрытые капюшоном, колет мороз, но идти недалеко, а ствангарские чугунки славятся тем, что способны держать жар часами. Не остынет…

— Садитесь есть! — произносит Аэ то же, что каждый день говорят детям и любимым женщины на всем Мирфэйне, и на каждом из сотен языков это звучит ласково и по-домашнему. В последнее время Аэ хочется верить, что однажды она позовет к столу и свою семью.

Незамысловатая работа, которая так возмущает Сати, предпочитающую лишьесть, вызывает радостное волнение. У нее только лишь будет семья? Но отчего сейчас чувство такое, будто она готовит для своих — для тех, кто прекраснее, сильнее и добрее всех (для нее, остальных можно не слушать), ради кого не страшно вынести все?

«Мы и вправду почти семья! — думает женщина, и мысль не кажется крамольной. Наоборот, сколько можно не понимать очевидное? — Такие разные, выходцы из враждующих стран и Храмов, поднявшиеся над враждой во имя Мира — и все-таки составляющие единое целое». И Неккара, отдавшая все, чем дорожила, во имя Храма, и Воитель Крейтон, казавшийся вначале слишком жестоким и циничным, и Левдаст, бывший Палач, и даже злючка Сати, и оставшиеся в страшном Марддаре Базиль с Айшой, которые сражались за свою любовь и победили, и полковник Толлардо, для которого честь превыше всего. Она приняла их в сердце такими, как они есть, общие беды и победы сделали всех единым целым, теперь танцовщица не может и помыслить, что они когда-нибудь расстанутся.

Приходит черед ухи. И все собрались рядом с пышущим жаром камином. Некоторое время каждый был занят лишь едой. Но когда последние ложки съедены, Неккара изумленно восклицает:

— Аэ, как ты вкусно готовишь! Раньше такого не было!

— Раньше я готовила не для семьи, а для членов отряда! А теперь вы стали мне семьей. Я почти не думаю о настоящей семье, но постоянно — о вас и о том, чем вы меня одарили. Знаете, — Аэлла немного замялась, не зная, как сказать открывшееся ей. — Прежде у меня была любовь, была дружба, был Храм. А семьи не было. Но мы стали единым целым. Вы чувствуете? Когда все кончится и мы вернемся домой, вы навсегда останетесь у меня в сердце. Надо никогда не терять друг друга из виду.