Симулякры
Шрифт:
И тут я понял, что высчитываю варианты, как компьютер. Мне не хватало чувств, чтобы сражаться с Майей.
– Ты уже ничего не значишь для меня, ты потерял меня! Неужели непонятно?! – повторила она потерянно и зарыдала беззвучно в разверзшуюся между нами пустоту.
Похоже, она была потрясена тем, что выразила словами случившееся, не меньше, чем я.
– Значит, ты меня разлюбила, – произнес я сокрушенным голосом.
– Нет! – отрезала она с чувством. – Ты сам отнял мою любовь!
Я не понимал… А, может, и она ничего не понимала… Я не мог докричаться до нее, за меня говорил тот, которого она уже разлюбила.
– Я все сделаю для тебя, только дай мне надежду, – пытался заговорить и Блинк, точнее я слышал его голос, который озвучивал. – Ты не можешь в одночасье перечеркнуть все, что было между нами. Так не бывает… я не знал… не предполагал… не понимаю, вот так сразу – топором в темя? У меня должна быть хоть какая-то надежда, потому что так не бывает. Я не понимаю. Что случилось вдруг? Почему окончательно и бесповоротно – и нет никакой надежды?
– Нет, – подтвердила она ледяным голосом. – У тебя нет никакой надежды.
Блинк был жалок в своем унижении, и я лишил его голоса. Мне больше нечего было сказать.
Наступила короткая пауза, она успокоилась немного и, повернувшись лицом к окну, вынесла как бы уже окончательный приговор:
– Ты потерял меня, неужели не понимаешь? Я три года только притворялась, что все у нас хорошо… Ты и представить не можешь, что я чувствовала в последнее время. Я перестала для тебя существовать, ты полностью погрузился в свой дурацкий проект… Ты отсутствовал и отсутствовал даже для себя самого. Тебя нигде не было, я тоже тебя потеряла. Но ты сам исчез.
«Три года!» Снова внутри вспыхнуло слепящей болью, и сразу вслед за этим полегчало, и будто отпустило.
Я лег рядом с ней и стал смотреть в потолок или на люстру, точнее сказать в пустоту, ничего не различая по отдельности. «Три года!» Я вдруг подумал, что Майя подвергает меня изощренной пытке.
– Никогда не поверю, что ты могла притворяться, – произнес я упавшим голосом, начиная понимать, что мои слова уже ничего не значат для нее.
– Значит, могла, – ответила она, как бы убеждая не столько меня, сколько себя. – Женщины могут…
И тут я понял, что начинаю чувствовать: мне больно, стыдно и жалко себя. И меня нестерпимо тянет к ней.
– Это ты сейчас так говоришь. Но я видел, знал, что ты любишь меня, что у нас с тобой особенные отношения. Ты не притворялась, когда улыбалась мне, когда в глазах твоих появлялись озорные искорки, когда ты игралась, целовалась, прижималась ко мне в постели и после близости молчала умиротворенно у меня на груди… Неужели все это забыто навсегда?! Это была ты, во всем этом была ты… Да! А теперь ты обманываешь себя… пытаешься обмануть… и себя, и меня…
Я не узнавал себя: говорил, не обдумывая свои слова, – они сами произносились без моего участия.
– Вот как! – она села на диване, в глазах еще стояли высыхающие слезы. – А ты ничего больше не помнишь?! – Секунды три помолчала. – Не помнишь, как не считался никогда со мной. Принимал меня за дурочку. Все делал по-своему… Ты не подпускал меня к себе. Ты потерял меня уже тогда, когда однажды будто отрезал: «Не лезь мне в душу!..» Это было уже в первый год после свадьбы, точнее у нас и свадьбы-то не было, все не как у людей. Я никогда не могла забыть этих твоих слов: «Не лезь мне в душу»! Ты, конечно, не знаешь, как я шла на работу, вытирая слезы. Как всем говорила, что все у нас хорошо. Я никому не рассказывала. Если хочешь знать, ты, конечно, не заметил и этого, я уже три года не ношу обручальное кольцо, с тех пор как разлюбила тебя…
Наконец она произнесла это роковое слово: «разлюбила»!
Без сомнения, передо мной сидела женщина, которую я никогда не знал. И то, что она при этом была похожа на мою жену, меня как раз и мучило, и еще сильнее притягивало к ней. Я видел, что она сама удручена, и это вселяло в меня какую-то немыслимую надежду.
Между нами был тот, кого она считала мной, но в ту минуту я стал уже совершенно другим, и мы оба ненавидели меня прежнего! Но общаться могли только через него. К тому же она считала, что он – это и есть я. Хотя именно его она ведь и любила, не меня! Где же был все это время я, тот, который действительно любит ее, но проснулся только теперь, когда не стало хватать воздуха, чтобы жить без нее?
Я видел, как она страдает, и это повергло меня в замешательство.
– Ну что теперь поделать, похоже, уже ничего нельзя изменить, – сдался я наконец, как бы подводя итог, время было уже далеко за полночь. – Уже все решено без нас…
Я почувствовал себя неискренним, ненастоящим и, понимая, что никакими словами уже не удержать ее, опрометчиво предложил:
– Давай не будем спешить, поживем как соседи, а там посмотрим. Если хочешь, заведи с кем-нибудь роман, чтобы разобраться в себе. Расставаться ведь необязательно, мало ли как повернется жизнь.
По невесть кем прописанному сценарию я должен был произнести именно эти слова, чтобы она, пребывая на грани нервного срыва, сделала неосознанно то самое признание, которое повергло меня в глубокий шок, поначалу даже не прочувствованный, потому что сразу невозможно было такое осознать, принять и жить с этим.
– Ты меня толкнул к другому человеку! – произнесла она вздрогнувшим голосом, пытаясь совладать с собой, но тут же лицо ее перекосилось, сделалось некрасивым, жутким от нахлынувшего рыдания.
В первые мгновения, как только она сделала это признание, я как будто и не удивился, – оно повергло меня в ужас позднее, может быть, спустя лишь несколько дней, а точнее говоря, с каждым новым днем этот страх и трепет лишь усиливались, так что становилось все более невыносимым сознавать отчаяние, которое требовало какого-то выхода. Я не находил ни сил, ни здравого ума, чтобы принять сразу случившееся и смириться. Единственное, на что я был способен, – это, несмотря ни на что, одной лишь силой отчаяния попытаться все же удержать ее и тем самым еще немного отступить от края пропасти.
Именно благодаря Майе до меня стало доходить, что я не какой-то сверхважный сотрудник суперсекретной организации, кем себя возомнил, а просто ничтожный человек, не способный жить без этой женщины, которая оказалась больше всей моей жизни, во всяком случае так мне тогда представлялось. Это было похоже на взрыв со вспышкой осознания, что я не тот, кем считал себя до сих пор.
Потом, вспоминая первые дни разрыва, я отмечал про себя, что Майя находила для объяснения со мной такие слова, которые удивляли безупречной точностью, как будто она тщательно и заранее готовилась к разговору.