Чтение онлайн

Я трусь щеками о бёдра Ирэн, а ладони скользят по планетам её ягодиц, как будто две карты – пиковой дамы и червового валета – разорвали и склеили в одну – дама сверху, а валет снизу. Напиток из чаши её лона я пью по капле, не спеша, как будто у меня нет жизни, а целые сверхастральные эоны. Я не хочу выпить её всю, я не заблудившийся в песках Сахары беспечный путешественник, изнывающий от жажды – я сибарит на берегах Ионического моря. Я смакую каждое полумгновение. Я фиксирую каждый глоток, каждое прикосновение кончика моего языка к её клитору и розовым атласным камеям её лона. Я фотографирую глазами каждый его изгиб, извив, излив; каждый волосок промежности, каждую её складочку; я запоминаю каждый её флюид, проникающий в мои ноздри и вкус её божественного нектара впитываю своими дёснами и нёбом, превращая его в ещё один слой своей слизистой оболочки.

С Зоей я ещё надеюсь встретиться, но с Ирэн и надежды нет. Тоже неплохо. Как говорил Генри Миллер, когда теряешь надежду, ощущаешь себя поистине свободным. В этом мире нет свободы, но свобода есть во мне. Когда ты оказываешься ненужным этому миру, когда ты отбрасываешь последнюю надежду, как надоевший, опостылевший балласт, когда ты посылаешь на хер этот мир со всеми его драконовскими институциями, когда тебе не на кого и не на что опереться, когда ты утрачиваешь всякую почву под ногами, тогда ты обретаешь чудовищный заряд энергии, который выталкивает тебя на хрен за пределы не только солнечной системы, но и всей Вселенной. Вот тогда ты понимаешь, что такое свобода, которой никогда не было и не будет в мире.

Ирэн мне всегда говорила: «Либо ты будешь лежать под моей левой грудью, либо ты будешь лежать под землёй на левой стороне кладбища». Она всегда любила чёрный юмор или правильнее йумор, как любил обзывать его Жак Ваше, предтеча всех сюрреалистов и дадаистов. Ирэн просто исчезла, как сон, который никогда не повторяется. Я её вижу теперь только в снах, в воспоминаниях и в фантазиях. И ни на что не надеюсь.

Стихи должны появляться просто как листья на деревьях. Так или примерно так говорил Джон Китс. И это правильно. Когда ты вымучиваешь слова – это не творчество – это что-то вроде работы на конвейере. Скучно тогда становится. Жизнь вообще смертельно скучна, а уж если и творчество скучно… тогда даже и петля скучна. Да, прав был Шопенгауэр – самое страшное, что ожидает человечество – это скука. Ни мировые ядерные войны, ни апокалипсисы там всякие, ни страшные суды… скука. Поэтому его последователь Эдуард фон Гартман и предрёк, что человечество вполне сознательно, трезво, без экзальтаций-эмоций, покончит с собой – устроит глобальный суицид. Просто потому что ему станет скучно существовать. Да и не мудрено – тысячи лет одно и тоже: войны, революции, беспросветная борьба за кусок хлеба. Здесь суицид покажется даже чем-то забавненьким. Впрочем, тоже скука.

Вот учёные имеют реальные подтверждения, что существует бесконечное множество вселенных. Ну и что дальше? Человечество до Луны с трудом добралось, и то – добрались и остановились на полпути. Какие там другие вселенные… три раза в день не пожрёшь и уже никаких других вселенных не надо – думаешь о куске хлеба. И так тысячи лет. Вся эта возня за место под солнцем, амбиции, интриги, хитрости, подлости… и ради чего? Да ничего ради – в том-то всё и дело. Так, процесс перетекания из пустого в порожнее. В нас, в душе нашей вселенных поболее чем… Но и тут умудряются брать щепотку от бесконечности и эксплуатировать. Гордыня, тщеславие, лидерство, лавры… Да что я здесь об этом говорю – изговорились уже все об этом. Но ведь это никак и ни к чему не пододвигает. А к чему оно должно пододвигать?.. Да не нужны никакие вопросы и никакие ответы. Когда любишь нет ни вопросов, ни ответов, ни амбиций, ни жажд там каких-то, ни вожделений, ни целей там умопомрачительных, апогеев бытия… Свободный хаос и полёт в нём… и всё абсолютно… нет ничего относительного, никаких скоростей световых, сверхсветовых… тишина и есть самая идеальная музыка, любовь – самая идеальная поэзия и свободное парение – самая идеальная вечность.

Ницше… Кто его понял? Разве его вообще можно понять? Этого сумасшедшего гения! Да он вообще не человек – демон-гений! Такая тонкая рафинированная натура, которая не выдерживает самое себя и бунтует против себя. Правильно говорил Томас Манн, что Ницше нельзя читать «всерьёз». Он же не философ и не учёный, он – поэт-романтик. А к поэтам-романтикам нельзя подходить с логикой и здравым смыслом. Все его писания – это художественная литература, а не философские трактаты. Его воля к власти не имеет никакого отношения к политике и к социуму – она имеет отношение только к индивиду, к такому же тонкому, даже сверхтонкому, почти прозрачному, но вместе с тем абсолютно тёмному, как и сам Ницше. Его воля к власти – это порыв в Небеса. Все его белокурые бестии, которые жаждут власти и насилия, оргии органической жизни и разгула крови, только образы и символы. Чтобы пел этот высочайший интеллектуал и интеллигент, столкнись он лицом к лицу с гитлеровским режимом и уж тем более с нынешней глобальной зоологической деградацией? Восхвалял и возносил бы он свою белокурую бестию? Да он пел бы осанну Сократу и Платону! Его отвращение к этим греческим философам лишь показное, потому что он сам такой же как и они. И опять прав Томас Манн, говоря, что Ницше чистый теоретик, метавший филиппики против греческой теоретической философии. Его учение невозможно на практике. Да и нет у него никакого учения. Его творчество всё сплошь поэмы и симфонии. Их невозможно рационально постигнуть, как невозможно рационально постигнуть музыку. Что такое музыка? Это же какая-то бездна, хаос, тартар. Мысли там не за что зацепиться. Это диффузия бесконечных волн, приходящих неизвестно откуда и уходящих неизвестно куда. Ну если ещё у Моцарта, Гайдна и Корелли есть проблески прозрачности и света, то Бах, Бетховен, Чайковский, а уж тем более Вагнер – это сплошная тьма, ночь с миллионами ветров, хаос с миллионами стихий.

Фридрих Ницше – заблудшая, одинокая душа, нежная и ранимая, попавшая в этот чуждый и грубый мир, и чтобы защититься от него, сама возмечтавшая стать брутальной, жестокой и беспощадной. Ницше – поэт, а поэт – это создатель грёз. И все его неистовые писания – грёзы. И все его писания – это защита от мира сего. Его поэтическая белокурая бестия защищает хрупкую душу поэта от плотской немилосердной, неумолимой и безудержной в своей ярости белокурой бестии. И вся его воля к власти – это лишь воля к Новой Земле и Новому Небу, где вообще нет никаких бестий. Ницше как и Вагнер, как и все поэты – великий мечтатель.

Не знаю, может быть всё, что я здесь написал, это всего лишь мои грёзы о Ницше – ведь я тоже поэт.

Поэт? Что это за странное такое существо? Как говорил Альфред де Виньи, когда ты заявляешь в обществе, что ты поэт, на тебя смотрят как на сумасшедшего. Или что-то в этом роде. Вот тебе и поэт. А человек ли он вообще? Может он нечто среднее между ангелом и демоном? Что там творится в его голове? Не говорю уже – в душе. Да и душа у него, может быть, какая-то другая. Из каких-то других эксцентрических эфирных субстанций состоящая. Кто это всё может исследовать и по полочкам разложить? Кто вывернет эту бездну наизнанку? «Самая печальная радость – быть поэтом. Всё остальное не в счёт. Даже смерть» (Федерико Гарсия Лорка).

Прошлой ночью мне снился удивительный сон. Во сне я чувствовал всеми пятью чувствами абсолютно, как в материальном мире. Все мои чувства во сне работали точно также как и в бодрствовании. Иными словами этот сон абсолютно ничем не отличался от яви. Когда я проснулся, я не мог понять где сон, а где не-сон. И вновь, как и прежде, передо мной всплывали неразрешимые вопросы: что такое сон? что такое мир? что такое жизнь? и что такое постжизнь? И кто может поручиться, что все вселенные ни что иное как бесконечное сновидение? Но, однако, я не рассказал, что же это был за сон. Не помню самого сна, но помню реальность его. Я даже подозреваю, что он был реальнее самой реальности. И он был таким прекрасным…

У женщин более грубое либидо, и вместе с тем более тонкое. Парадоксальное у них это либидо. У мужчин прямолинейное, как таран, стремительное, прущее, как торпеда, всёсшибающее, разбивающее, вколачивающее, не либидо, а гвоздь с молотком. Бешеный слон, разъярённый носорог, гепард, преследующий добычу, альфа-самец гориллы, барабанящий в свою грудную клеть. Взрыв и тишина. У женщин либидо более гибкое, пластичное, волноподобное. Мужчина – континент, женщина – море. Женское либидо – это чёрная зеленоглазая кошка лунной ночью, змея в высокой изумрудной траве, охотящаяся ласка, стая ласточек, ныряющая выдра, кондор, набирающий высоту и крот, прокладывающий подземные лабиринты. У мужчин либидо более творческое, творчески-утончённое, более «сублимированное», но и вместе с тем более плоское, менее эмоциональное и чувствительное, менее яркое, менее мазохистски-поэтическое, менее лабиринтное что ли. У женщин оно более извращённое, иррациональное, дикое, ирреальное, копрофагическое, хтоническое, облачное, туманное, хаотическое… Я двумя руками за женское либидо, но обязательно с небольшим добавлением мужского. Я за гинандрическое либидо. Когда в сталь добавляют немного хрома, никеля, молибдена или вольфрама, то сталь становится прочной, коррозиоустойчивой и вязкой. Эта сталь может резать саму сталь. С таким либидо можно создавать такие произведения, что и не снились мудрецам.

Не люблю пафос, хотя часто этим грешу. Нет, без пафоса никак нельзя, хотя его и не люблю. Произведение без пафоса, как еда без соли. Душа не может без пафоса. Душа не может без восторга. Душа не может без потрясения. На то она и душа. Говорят, что у животных тоже есть душа. Не знаю. Какое животное может тратить свою жизненную энергию исключительно на создание совершенно ничего не значащих в жизни стихов, песен, симфоний, статуй, картин… Тем более вопреки своему здоровью. А ведь Шиллер, Бетховен, Микеланджело, Ван Гог и многие другие творили так, будто у них вообще тела не было. Животное может забыть о своём теле? Оскар Уайльд сказал, что настоящая красота кончается там, где начинается одухотворённость. А что такое одухотворённость? Это и есть красота. У животных есть красота? Это мы, своим духом, создаём их красоту. Они не ведают своей красоты. В природе нет красоты – в ней есть целесообразность. Красоту привносит человек в природу. Он видит красоту. Закат не видит красоты своей. Её видит человек. Он своим духом создаёт красоту. И своим пафосом!

И со всем пафосом я заявляю, что люблю Зою и Ирэн. Люблю до сумасшествия. Не знаю как всё это называется в психологии и знать не хочу! Посылаю все психологии подальше! Может любить один мужчина двух женщин? Не знаю что там психологи говорят и знать не хочу. Я люблю, и это всё, что я могу сказать. И точка. Да это пафосно, пафосно и ещё тридцать три раза пафосно! Сердце не разделяется, не разрывается на две части – оно расширяется до бесконечности и способно вместить две бесконечные любви. И можете говорить, что это неправда. Можете говорить сколько угодно! «… и тоскую сейчас… о великой мечте – стать в любви гениальным…» (Федерико Гарсия Лорка).