Чтение онлайн

— Donnerwetter! [16] — ругался часовой, то и дело открывая и запирая двери.

— Гюнтер! — по-немецки заорал он, выведенный из терпения. — Занеси в барак парашу!

Еще сидя в машине, Сергей с особым вниманием стал присматриваться к людям, с которыми ему, наверное, долго придется жить, работать, а возможно, и умереть. Среди них был Тимофей, был и Петро, который лежал с ним в тифозном бараке. Были и другие, которых он знал только в лицо. Особое уважение вызывал у него моряк, служивший когда-то на Балтийском флоте. Это был коренастый, молчаливый мужчина лет тридцати пяти, с нахмуренными бровями, из-под которых внимательно поблескивали глаза. Звали его Федором. На нем были флотские брюки, заправленные в солдатские сапоги и пехотная шинель. Шинель была явно не по его, когда-то могучим плечам. И хотя в ревире их места на нарах были рядом, Сергей из-за недостаточного знакомства несколько сторонился его.

Утром, после поверки, комендант команды, унтер-офицер Беккер, объявил, что работать на погрузке они эти три дня не будут, так как начальник порта разрешил пленным немного отдохнуть: ослабевшие работники ему были не нужны, поэтому сегодня они пойдут на легкую работу в город. Легкая уборка, которая заключалась в уборке городских складских дворов.

Погода стояла майская, теплая. Щедро светило солнце. По городу шли, как обычно, колонной по пять человек в ряду. Гулко громыхали по мостовой деревянные колодки пленных. Заслышав их стук, жители удивленно выглядывали из окон, думая, что скачет кавалерийский эскадрон. Они еще не видели русских пленных, поэтому высыпали на улицу и с интересом их рассматривали.

Сергей шел в середине пятерки. Слева от него шел Тимофей, справа — моряк Федор, рядом с которым вышагивал тот самый рыжий, разувший когда-то Сергея в ревире. Те сапоги он давно проел и сейчас шел как все, громыхая колодками, озираясь на глазевших жителей. Вдруг он метнулся в сторону тротуара и наклонился, чтобы поднять окурок, следом за ним рванулся и Федор. Размашистый пинок сзади — и рыжий проехался носом по мостовой.

— На тебе, сволочь! Русский народ позоришь, гад! На посмешище нас всех выставляешь, окурки на тротуарах за фашистами подбираешь! — крикнул он, вырвал из рук рыжего окурок и с отвращением бросил его под ноги толпившихся немецких жителей.

Колонна остановилась. Немцы с любопытством наблюдали за разыгравшейся сценой.

— Правильно! Из-за таких, как он, на нас и смотрят, как на скотов, за унтерменшей считают, — на разные голоса поддержали пленные Федора.

Вечером, после ужина, когда пришли в барак, к Федору подступил рослый белобрысый солдат, со шрамом на лбу.

— Ты за что ударив его? — нагло спросил он.

— А ты что, в адвокаты ему нанялся?

— Я не адвокат, а неправильно ты поступив, товарища за окурок ударив.

— Ба, дружок, постой! Да я тебя знаю! Старый знакомец! — удивленно воскликнул Федор, вглядевшись в лицо белобрысого. — Да понимаешь ли ты, шакалья башка, что он, ты и вам подобные позорите наш народ, сами себе в душу плюете?! Ведь поднять окурок за врагом — это унижение!

— А он не за военным пидняв, а за цивильным!

— Так это же все равно! Ведь они это видят и по вашим поступкам судят обо всем народе. Ты же предал всех нас, когда поднял окурок, — сказал Федор, обращаясь к рыжему.

— А ты что, чистым себя считаешь? Раз в плен попал, и ты предатель! — огрызнулся рыжий.

— Что ты сказал, гад! — подступая к нему, глухо спросил Федор. — Да я из тебя сейчас отбивную сделаю, сволочь!

— Так нас усих считают на родине! — крикнул белобрысый.

— Ты по себе о других не суди. Сам за себя ответ держи! — Губы Федора гневно перекосились. — Тот, кто считает нас предателями, — сам первый предатель своего народа! — И Федор бросился на белобрысого.

Сергей встал между ними. Подбежали другие, растащили.

— Знаете, кто он? — указывая на белобрысого, громко сказал Федор. — А я знаю! В Либаве мы вместе были в рабочей команде. Он там был поваром. Вечером приходим с работы — он стоит у котла, раздает баланду. Рядом ефрейтор для порядка стоит. Один мужик без очереди попытался получить, а этот показал на него ефрейтору и говорит: «Вот она, герр ефрейтор, русская культура». Ну, я не выдержал и спрашиваю: «А ты что, не русский?» — «Нет, — отвечает, — вкраинец!» — «Виткиля?» — спрашиваю я. — «С Полтавы». — «А понимаешь ли ты, что такое русская культура?» — «Конечно, понимаю, — отвечает он. — Вся наша русская культура — самовар да печка, да еще водка в придачу». Ну, я и не выдержал и сделал ему полундру: вырвал у него из рук черпак да этим черпаком по лбу заехал. Помню, сказал: смотри, гад, как бы тебе не пришлось греть свой толстый зад на русской печке! Вот видите, у него на лбу от этого черпака шрам на всю жизнь остался? Мне тогда немцы за него все кости перемяли: этот пошел и сразу нажаловался коменданту.

— Ну что вам, русским, вкраинцы плохо сделали?! — стараясь перевести разговор на всех украинцев, обидчиво крикнул белобрысый.

— Ты, гад, за спину украинцев и Украины не прячься! Украинцы — наши кровные братья! А вот такие сволочи, как ты, и раньше продавались и сейчас продают Украину то польским панам, то шведам, то немцам!

— Мы никому не продаемся! Мы самостийными быть хотим! — крикнул белобрысый.

Федор рассмеялся:

— Хочешь быть самостийным, а идешь в холуи к врагу? А помогите, дескать, нам против русских братьев, они нас угнетают! Да понимаешь ли ты, дурья голова, что делаешь? Если человек со своим кровным братом не уживается, то как он уживется с чужим со седом? Ты что, думаешь, он тебе бескорыстно помощь окажет? Сдерет с тебя шкуру или закабалит. Есть пословица: «Соль со стола мети, да не на пол».

— Брось ты с дерьмом разговаривать! — вмешался Сергей.

— Это не дерьмо, а подлюка высшей марки! — крикнул Петро. — Вот такие, как он, и мутят всегда Украину и нас, украинцев, позорят.

— Такие везде есть! Среди русских тоже, и мы все сегодня одного такого холуя видели! — Сергей с презрением посмотрел на рыжего. — Такие предатели все одной национальности — фашистской подстилкой называются. У предателя нет ни Родины, ни братьев, ни друзей. И нас с тобой, Петро, им лбами столкнуть не удастся!

Через три дня, когда пленные немного восстановили силы, их повели в порт. Истощенные, ослабевшие от постоянного недоедания люди вначале могли лишь впятером-вшестером нести один небольшой ящик, но потом, постепенно окрепнув, стали втягиваться в работу. Белобрысый полтавец трудился за шестерых, явно стараясь выслужиться перед немцами.

Сегодня с самого утра пленные грузили тяжелые ящики на норвежское судно. Погрузкой руководил немец Генрих Пазель, поджарый, длинноногий, близорукий детина. Ходил он все время с увесистой палкой, и мало кому из пленных не доставалось от него. Зорко наблюдая за работой, Пазель стоял на палубе, как всегда насупившись. Недалеко от него, чуть в стороне, стояла группа норвежских моряков. Вдруг Пазель подбежал к одному из пленных, маленькому старичку, бывшему ленинградскому артисту, и с силой начал колотить его но голове, шее, рукам.

— Schweinerasse! Faulenzer! [17] — орал он, бешено брызгая слюной.

Пленные побросали ящики и, судорожно сжимая кулаки, наблюдали за происходящим. И тут из группы норвежцев выскочил приземистый, коренастый моряк, судя по нашивкам — боцман, и, красный от гнева, остановился перед Пазелем. Тот, ничего не замечая, продолжал избивать пленного. Удар под скулу — и Пазель подпрыгнув вверх, рухнул на палубу. Палка вылетела из его рук. Боцман схватил ее и с перекошенным от гнева лицом молчаливо, ожесточенно стал бить Пазеля. Тот привстал было на колени, но удар по шее снова свалил его с ног. Палка переломилась, один конец ее отлетел к борту. Боцман швырнул туда же другой конец палки, схватил потерявшего сознание Пазеля и ринулся с ним к борту, намереваясь сбросить в море. Подбежавшие норвежцы вырвали из его рук обмякшее тело фашиста. К месту побоища бежали немцы-конвоиры.