Чтение онлайн

Сколько можно терпеть подобное отношение? Сколько времени он будет считать меня малограмотной дурой? Не могу больше сдерживаться, тоскливо подумала я. Над головой Расмуса немедленно появилась не воображаемая, а достаточно реальная, вполне осязаемая банка с вареньем. Стекло стремительно разлетелось в стороны на молекулы, а варенье плюхнулось на лошадиную голову этого злодея. Он едва успел закрыть глаза, как оно ленивой струей медленно потекло по его физиономии. Не открывая глаз, он облизал губы и мечтательно заметил:

– Клубничное… Пора пить чай!

Сверкающая пелена защиты отлипла от стен, стянувшись вокруг Расмуса, забрав с собой варенье с его волос и лица, малолетнего злодея-инопланетянина из угла вместе с его лужей, а заодно и раздражение из моей души.

Расмус так и не встал с пола, насмешливо глядя на меня снизу вверх, сияющие искры резво мельтешили в его глазах. Ни слова не говоря, указательным пальцем он поманил меня, затем указал им на пол рядом с собой.

– Садись, поговорим немного.

Я села напротив. Расмус вытащил из воздуха голубой цветок, точно такой же, как тот, который он подарил мне при первом знакомстве. Тогда я достала оттуда же прозрачную вазу с водой, поставила между нами, воткнула в нее цветок, который немедленно принялся источать острый запах, от которого когда-то давно навсегда закружилась моя голова.

О, замысловатая моя судьба, подарившая мне этот странный сон, я так благодарна тебе! Как разноцветные стекляшки калейдоскопа, которые, складываясь случайным образом, отражаясь в зеркалах, образуют в каждое мгновение незнакомые сияющие узоры, так и мой сон, сшитый из лоскутков воображаемой реальности, дарит мне ощущение чуда, ибо что есть чудо, как не встреча с абсолютной неизвестностью непривычного?

Расмус тронул меня за плечо.

– О чем ты задумалась, Холли? А?

– О чудесах…

– Как интересно, – голос его был не столько заинтересованным, сколько печальным. – И я хотел поговорить с тобой о том же.

– Что за чудеса повергли тебя в мировую скорбь? – невежливо спросила я.

– Повергли не чудеса, а ты, – с тяжелым вздохом пояснил он, продолжая, – хотя следует признать, что ты тоже чудо, только еще то…

– Все, я окончательно перестала тебя понимать, – я наклонилась к вазе и понюхала цветок, уткнувшись в него носом. – О чем ты собирался говорить?

– О ценности жизни, – он внимательно исследовал взглядом потолок, только после этого взглянув на меня.

– Ты собираешься говорить о ценности жизни со мной? – моему возмущению не было предела. – Со мной, с женщиной?

– Не ты ли, о, женщина, недавно превратила некое, не спорю, неприятное, но живое существо в фарш? – изумился Расмус.

– Почему ты упрекаешь меня в этом? Вроде ведь сам собирался воевать с этими чучелами? А шрам у тебя на спине? Ты его на увеселительной прогулке получил, на долгую память?

– Воин стремится к победе, – взгляд Расмуса стал укоризненным, – но победа не обязана автоматически становиться уничтожением. Несомненно, речь в любом случае идет о насилии, которое пагубно само по себе. Но гибель живого существа – самый крайний случай, только для безвыходных ситуаций, когда остальные способы не работают.

– Неужели ты считаешь, что с подобными существами, вроде этого клешневатого кошмара, можно договориться?

– Холли, договориться даже мы с тобой не в состоянии, – ехидно усмехнулся он. – Но разве ты не выкрутилась, оставив учебного монстра в конечном итоге живым?

– О последствиях такого способа сохранения жизни можно дискутировать, – рассудительно заметила я. – Что может случиться с целой армией младенцев? Кто им будет подтирать носы?

– Странно, что подобные следствия тебя волнуют намного больше, чем гибель, – Расмус всерьез удивился. – Или ты считаешь, что противник, превращенный в котлету, не оставляет проблем? Скажи мне, Холли, ты когда-нибудь думала о своем внутреннем мире?

– Ну, положим, он настолько велик и многогранен, что говорить о внутреннем мире, как целом, не имеет смысла. Что конкретно тебя интересует?

– Как ты думаешь, он имеет границы?

– Никогда не замечала. Думаю, он безграничен, как Вселенная.

– Мой тоже, – согласился он. – И знаешь что? Думаю, это относится ко всем живым существам. И под панцирем этого клешневатого, как ты изволила изящно выразиться, кошмара, существует такая же безграничная Вселенная внутреннего мира, наполненного чудесами, неизвестными нам. Соприкосновение с неизведанными внутренними мирами разных живых существ обогащает нашу жизнь неизмеримыми богатствами, еще более увеличивая глубину познания нас самих, нашего мира внутри нас.

– И что, в таком случае, мы с тобой должны делать? Ведь это же они напали первыми?

– Находить способы, позволяющие не только прекратить войну, но и оставить противника живым.

– Задачка не из легких…

– Кто сказал, что война легкое дело? – Расмус легко поднялся на ноги, протянул мне руку, усмехнулся: – Даже обычная жизнь иногда становится невыносимо трудной.

Мне стало смешно. Трудная жизнь во сне? Такого не бывает. Сон может быть легким и радужным, темным и непонятным, изредка он способен стать настолько страшным, что ты просыпаешься в холодном поту, не в силах закрыть глаза снова. Но трудными сны не бывают, слишком они коротки. Неожиданно поднявшийся ветер закружил меня, поднял в воздух, обдувая лицо прохладой…

Мне показалось, что я открыла глаза? Ничего не видно, кругом полная темнота. Я снова закрыла и снова открыла глаза, результат оказался тем же. Ощущение того, что кто-то рядом, еле слышное дыхание. Этот кто-то тихо дунул мне в лицо, я вспомнила прохладный ветер из своего сна… О чем там, во сне, я рассуждала? Что-то про внутренний мир? Круто, ничего себе, что за сны мне снятся такие… философские? Мировоззренческие кошмары? Что же там было? Я поняла, что впервые могу за что-то зацепиться. Внутренний мир…

– Оля, – в полной темноте тихо рассмеялся Роман. – Просыпаться будете?

Он щелкнул зажигалкой, осветив кусок пространства между нашими лицами.

– Что, уже стемнело?

– Еще не совсем, – улыбнулся он. – Иллюминаторы задраены, а свет я погасил, чтобы вы могли спокойно отдохнуть. Но сам же и не выдержал, соскучился по вашему обществу. Не сердитесь, что разбудил вас? Там мужики собираются устроить праздник ближе к ночи, отметить поразившее всех мое чудесное выздоровление.