Чтение онлайн

Здесь врастал стебель сердца во дно. Оно родиной стало. Все прошло, все прошло, все прошло - жизнь как бездна предстала. И я вспомнил об этом у какой-то реки. Здесь кувшинки росли.

Все равно, все равно, все равно, жизнь, спасибо за память. Из груди сердце к вам проросло, обернулось словами. Я спою эту песню у какой-то реки, где кувшинкам расти...

Был нежным и упрямым, ходил под кличкой "граф", когда однажды мама мне подарила шарф. Она сказала:"Милый, шарф на груди носи, а счастья и могилы у бога не проси."

То ли шарф грел грудь, то ли жгла слеза, и я выбрал путь, повела стезя. А куда вела? Не понять никак. Позади зола. Впереди маяк.

Мытарили и выли с утра и до утра, мне в грудь и душу били ненастные ветра. И вот уже навылет душа просквожена, ее прикрыть не в силе ни друг и ни жена.

То ли шарф грел грудь, то ли кровь текла, пламенел мой путь, выгорал дотла. Да не держал я зла. Одного не знал: там зола, зола, где маяк сиял.

Ах, не спасают нервы, да и любовь не в счет, когда сгорела вера и жизнь из вен течет, когда ты видишь клочья того, что сердцем знал... Я шарф однажды ночью на шею повязал.

То ли явь в мозгу, то ли явный бред: на золе стою, а шарфа-то нет! Я гитару взял - не гони коня. Я не все сказал - слушайте меня.

На моей невечной земле

Начиная с сентября,

по Руси горят леса,

озаряя лица и сердца.

Да печальный тот огонь

осыпается, лишь тронь.

Разноцветным пеплом летит листва.

Так и октябрю сгореть,

обнажив леса на треть.

Там, как обожженным, стволам чернеть.

Да природа, видно, не зря

любит сумерки ноября.

И на пепелища лягут снега.

Вновь земля белым-белым бела,

словно обожженной не была.

Забинтуют раны снежные ветра.

Застывает лес и душа.

Засыпает их, не спеша,

порошок - наркотик декабря.

На моей невечной земле

Новый год плутает во мгле.

Ах, как хорошо ждать его в тепле...

Только бы не пепла тепло

вместе с ним на нас нанесло,

означая, что все, что жгло, прошло

на моей невечной земле!

В сплетеньи голых веток за окном мне бросился в глаза один излом. Он повторял души моей надлом в сплетеньи голых веток за окном. Стекали ветки навзничь ко стволу. Ствол затекал в земную глубину. И ветвь души моей приняв в семью, стекали ветки навзничь ко стволу. Земля, вобрав души моей объем, сама навеки растворилась в нем. И избрала меня всесильным божеством Земля, вобрав души моей объем. И я же по душе своей хожу, ее ногами слепо ворошу - слиянья с нею, как открытья, жду. И сам же по душе своей хожу.

* * *

Споры - вечны. Жизнь - коротка.

Вот и Млечный путь на века

лег вопросом в черной ночи.

Лег без спросу. Лег и молчит.

Чтобы высветлить суть основ,

обойдемся и мы без слов.

Женщине

Там, где я тебя искал,

не везло мне, глупому.

От лопатки до соска

душу не нащупаешь.

Будет время - я пойму,

что ж так с бабой маешься:

красота равна уму -

вот и ошибаешься.

Но ни уму, ни красоте

не доверил душу я -

только звезды в пустоте

слушаю и слушаю.

Ем картошку в кожуре

водку пью и кашляю.

Небо корчит рожи мне

глупые и страшные.

* * *

В последний вечер

навестит лишь мышь.

Ты даже сдуру мне

не позвонишь.

Он спросит:"Брат, чему ты рад?" - и я отвечу: "Я выпить рад с тобою, брат, за нашу встречу. Свершим обряд, как прежде, брат. Что там в бутылке? Годы летят, годы летят, да не в копилку."

"И все же, брат, чему ты рад?" - он горбит плечи. "Я выпить рад с тобою, брат, к чему нам речи? Мне опротивели слова о долге вечном, отяжелела голова от слов беспечных."

"И все же, брат, чему ты рад?" Ну что за встреча! "Я выпить рад с тобою, брат, еще не вечер." Кто демократ, кто ретроград - покажет время. Мораль проста, бутыль пуста и ломит темя...

Поэма

Он.

Я подарил ей россыпи стихов,

а ей был нужен лишь букет цветов.

Она.

Я так любила свежие цветы,

но их унес из моей жизни ты.

О них.

Поэты с женщинами наравне

владеют тайнами, которых нет.

Июнь

Неравнодушен я к июню.

В июне нравятся слова.

И равноценны поцелую

лягушек гвалт или трава.

Вот и август

Вот и август. Звезды мелки.

Не видать во тьме ни зги.

Вид летающей тарелки

осенит мои мозги?

Только лай собаки дальний

или кошки тошный вой.

Как же жить с исповедальной

алкогольной головой?

А теперь ты вошла в меня... В состоянии подзабытом я сижу посреди хламья, называющегося бытом. Ни понять, ни унять. И я, всё учащий себя привычке доводить до конца дела, подбираю слова к отмычкам на цветастых полах халата... Мы хотели друг друга когда-то. вата. Девять лет я копил осадок, но и знать не хотел о том, что он копится. И подспудно сознавал, что почти подсудно и тебе признаваться в нём... Я приехал. Вхожу в твой дом.

В полутёмной затхлости комнат строй вещей неразборчиво сомкнут, знаменуя нажитый уют. В летний зной тут прохладно и душно. Я сижу, понимая натужно: и меня здесь забыто ждут...

Разлетелись полы халата. Пляшет в зеркале прикроватном то, что в разных глазах зовут то ли похотью, то ли страстью, то ли опытом, то ли счастьем, но не стоит названья тут, потому что, в стекло дыша, вижу в зеркале запотелом, как стремится к душе душа, спотыкаясь о тело телом.