Чтение онлайн

– Попалась, так просто не уйдешь, – очень резво прошипели два совершенно обалдевших принца.

Вдруг закружились листья, и из их водоворота вышла Макошь. Я узнала её сразу.

– Лотта, поздравляю, проклятье разрушено. Тебя полюбили в образе ужасном за твой нрав добрый, душу беззлобную. Характер верный и сильный, упорный, разглядели обычные люди, не божественные сущности, которым и так понятен твой естественный образ. Теперь ты такая, как тебе на роду написано. Но я пришла должок стребовать. Лотта, мне нужна путница, сущность, которая людей и нелюдей по путям водит, и не только по нашему миру, но и по-иному. Ты подходишь. Дано это тебе. Все подробности работы позже узнаешь.

От всего произошедшего мне опять в обморок упасть захотелось, а ведь вроде не слабонервная. Что-то непонятное происходит.

– Не бойся, Лотта, золотце мое, хотя от рождения имя твое Ловелия – прекрасная, значит. Не буду тебя сразу просить делать то, о чем не ведаешь, сначала ты должна попасть на остров Буян к сёстрам матери твоей родной, твоим теткам, и получить полную силу. И чем быстрее ты туда отправишься, тем легче тебе будет в дальнейшей судьбе.

Значит, снова путь, снова дорога. Только теперь буду ехать одна, без Хи и Ха. Грустно. И я твердо сказала:

– Как только соберусь, сразу уеду. Сборы будут недолги, обещаю, Богиня.

И она пропала.

– Вот так, ребята, я снова в путь, а Вы оставьте свои глупости. Кто Вы, и кто я, забыли?

Принцы растерянно посмотрели на меня и сказали:

– Так теперь наоборот – кто ты, и кто мы? Ты птицедева, почти божество. Лотта, не бросай нас, оставь хоть маленькую надежду. Неужели никто из нас тебе не люб?

– Если бы все было так просто. Просто… Просто… Просто… Да нравитесь вы мне, только не знаю, как это получилось, что двое сразу. Будто две меня разрываются. Очень нравитесь, и пока не разберусь во всем этом – не дам ответа. Завтра я уеду в лес собираться с мыслями, пожиток-то у меня и нет совсем, а потом в путь.

– Лотта возьми меня с собой, – вдруг закричал Михел, – я тебе пригожусь, я буду защищать тебя. Возьми, вдвоём веселей.

Карен грустно опустил голову.

– Я не могу уехать, отец очень плох, королевство теперь на мне. Прости, Лотта, я надеюсь, ты найдешь счастье с Михелом, – и, не оборачиваясь, пошёл во дворец.

Прощанье с Хи

Мое превращение в эту «распрекрасную» птицедеву всё перевернуло с ног на голову. Кто-нибудь представляет себе, каково это – очутиться не в своём теле? А это тело было пока совсем не моё. Ладно уж там, на балу – немного покрасоваться и подразнить принцев неземной красотой, созданной руками эльфочки. Но совсем другое дело понимать, что эти нежные ручки, розовые щёчки, ровные маленькие ножки – это навсегда. Отвратительное ощущение чужеродной внешности мучило меня все дни, которые были запланированы на сборы в дорогу. В лесу это чувство было особенно острым – стою как раздетая, на голове как будто парик из этих длинных, мягких, совершенно непонятно откуда появившихся волос. Кроме того, меня раздражали эти тонкие слабые пальцы, неспособные нормально держать топор и нож, нежные ступни ног, никогда не носившие сапог и как будто приспособленные для хождения по мягким коврам. А эта белая кожа? Разве с такой можно появиться на солнце? А уж о том, чтобы заночевать на ложе из сосновых веток, и подумать страшно. Хотя воспоминания о моих путешествиях с отцом по лесу рождали надежду, что и этим «безобразием» можно нормально пользоваться, только привыкнуть надо и потренироваться. А времени было мало. Просто немыслимо – как я смогу пуститься в таком виде в дорогу? Крылья – это особенная статья, они вылезали сами по себе и в самый неподходящий момент. Они жили своей жизнью и не слушались меня. Из-за их появления в одежде пришлось проделать дырки в спине, а когда крылья таинственным образом прятались, воздух гулял в прорези на одежде, вызывая озноб.

Микулишна моему виду, конечно, удивилась – она же человек, не видит скрытого, а вот Мавка и Русалочка сказали, что такой они меня и видели, только крыльев у меня тогда ещё не было, и поэтому удивлялись, что я себя уродиной считала. Обе погоревали, что мы опять расстаёмся, но для них это было так же естественно, как смена времён года: пришла и закончилась весна, лето, незаметно подступила осень. После моего отъезда лес опять начал пускать людей, хотя они и побаивались в него заходить глубоко. Только некоторые наиболее отважные личности приходили к Микулишне. Она договорилась с Русалочкой, что та не будет до смерти держать у себя купающихся парней, и они будут просто забывать, что с ними произошло или наоборот – вспоминать как прекрасный сон. Она больше не утаскивала их под воду, а иногда забавлялась на берегу. Что поделаешь – она такая, по-другому не может. При этом она всё чаще вспоминала своего принца, томно вздыхая, что таких, как он, ей больше, наверно, не встретить. А перед самым отъездом тихо попросила:

– Может, ты его где-нибудь увидишь? Скажи, что я скучаю. У меня как будто есть частичка того, что ему нужно, и она рвётся к нему. Я поняла это, когда он уехал. Может, это и есть тот недостающий кусочек его души, всякие чудеса бывают. Как мы сразу с ним этого не поняли?

Я обняла её и обещала поискать.

Ещё более странные события происходили с Мавкой. Тот русявый парнишка, что очаровался прошлой весной Анисьей, так и не смог забыть её, и я неожиданно увидела, как они мирно сидели на коряге. Парень, вынув новый гребешок, подарил его Мавке, а она с улыбкой приняла подарок и разрешила ему расчесать себе волосы, пока сама плела новый венок. Я глазам своим не поверила: Анисья – и мужчина рядом. Удивительно.

Ещё ко мне потихоньку возвращалась память. Мы и так многое забываем из прошлых лет, а в моём случае тем более. Но я отчетливо вспомнила отца, наш дом, его занятия со мной, поездки на лошадях, охоту, лукавую улыбку, желание научить всему, что умел сам, и трогательную заботу большого одинокого мужчины, оставшегося с дочкой на руках. Я поняла и не осудила его женитьбу. Мама и его любовь к ней осталась его дивной сказкой, а подрастающая дочь с возникающими проблемами переходного возраста, да ещё довольно необычная дочь, требовала, как ему казалось, женской руки и помощи. А то, что получилось – так без этого, может быть, ничего бы и не произошло. Хотя нет, слишком сильно во мне жило желание к перемене мест. Вот желания вернуть отцовский дом не возникало. Может быть, когда-нибудь потом. Хотя было жалко, что он принадлежит чужим, плохим людям, но сейчас заниматься этим не хотелось, потом – это будет потом. А что впереди? Опять дорога, остров Буян и многое, о чем даже думать было страшно, а там посмотрим. Я издалека посмотрела на большой добротный дом, в сердце чуть-чуть взгрустнулось от набежавших воспоминаний, но не более. Моим домом стал дом Микулишны, или даже нет – скорее, сосновые ветки и плащ, расстеленный просто на земле, костёр и принцы рядом…

Вот про принцев я думать себе запрещала, но почему-то запрет работал слабо. Их признание грело душу, но совершенно не казалось реальностью, как и моё новое тело. Мне трудно было разобраться в чувствах. Одно было ясно: они мне невероятно дороги. Мне хочется быть с ними, сидеть у костра или ехать вдаль, чувствовать их руки на себе ночью, но большее пугало невероятно. Жить во дворце не хотелось, не моё это, ничем меня туда не затянуть. Мне только семнадцать, а чужой опыт, часто горький, пугал и озадачивал. Изменение моей внешности совместно с признаниями не способствовали ясности мышления. Какая же я глупая, и никто не посоветует. Главное – нужно или всё забыть, или сделать выбор. Но как?

Наутро мы с Михелом уезжали. Я думала было полететь по воздуху, но владеть нормально крыльями пока не научилась, а Ветра просить не хотелось, особенно теперь.

Я уже попрощалась с Микулишной и подругами. Выслушала все их напутствия и пожелания. Мои пожитки лежали в котомке. Мысли всё время крутились вокруг Хи. Мне было тяжело и страшно расставаться с Кареном. Я так привыкла быть под двойной защитой принцев, а тут как будто теряла одну руку, да больше руки – значительную часть себя. Как буду ехать с одним Михелом – даже думать не хотела, запрещала себе это. Дорога всё расставит на свои места. Вот только как оставить Хи? Ближе к вечеру мы договорились поговорить перед отъездом, попрощаться. Я боялась этого разговора. Он происходил как будто во сне.

– Знаешь, я по прежней тебе скучаю:

Рук твоих не хватает, когда засыпаю.

Рыжей, веснушчатой и лохматой,

А теперь другой и даже с крылатой.

Так хочется вместе уйти с тобою,

Но долг и власть завязали петлёю.

Они не терпят моих мечтаний,

В замке нет места для этих метаний.

Отец обволакивает меня заботой,

Заваливает делами и чуждой работой.

С утра ты уезжаешь?

– А как иначе?

Я не могу долго жить в неволе,

Конь мой осёдлан и рвётся в поле

С утра улетаешь?

– Прости, не могу иначе.

– Лотта, чего ж ты так горько плачешь?

– Ты знаешь, в доме тёплый и тихий кров,

А за дверью этой бесконечный простор.

В замке жарко шипят в очаге дрова,

А за дверью свобода и мои дела.

Да, скучаю, но жить во дворце не смогу,

С лестницы мраморной упаду,

На приёме нужных фраз не найду,

В ловушку лживых слов попаду.