Скорбные элегии. Письма с понта, Овидий Публий Назон

Скорбные элегии. Письма с понта

Овидий Публий Назон

Шрифт:

Я не настолько пал и поверженный, чтоб оказаться Ниже тебя, ибо нет ниже тебя ничего. Из-за чего на меня ты злобствуешь, подлый, глумишься Гнусно над тем, что и сам мог бы, как я, испытать? 5 И не смягчили тебя ни крушенье мое, ни страданья, Хоть обо мне и зверь хищный заплакать бы мог? Или тебя не страшит ни спесь, ни зависть Фортуны, Что на своем колесе вечно подвижном стоит? Мщенье Рамнусии [330] всех, кто его заслужил, настигает — 10 Что ж ты, коленом на грудь, жизнь попираешь мою? Некто смеялся при мне над крушеньями — тут же и канул, Я же сказал: «Никогда не были волны умней!» Тот, кто привык беднякам в пропитанье отказывать жалком, Часто впоследствии сам на подаянья живет. 15 Бродит богиня судьбы, то туда, то сюда поспешая, На ногу легкой нельзя долго на месте стоять. Часто она весела, а часто лицо ее кисло, И постоянна она в непостоянстве одном. Цвел в свое время и я, но цветок оказался непрочен, 20 То лишь соломы сухой краткая вспышка была. Но, чтоб не всей душой ты испытывал зверскую радость, Знай, что смягчить божество я не утратил надежд, Ибо провинность моя не дошла до границ злодеянья И навлекла на меня только позор — не вражду, 25 Ибо в простершемся вширь от востока до запада мире Тот, кто властвует им, всех милосердьем затмил. Пусть у него ничего не достичь, уповая на силу, — Мягкое сердце его скромным внимает мольбам. Он по примеру богов, к которым впредь приобщится, 30 Даст отпущенье вины, даст и о большем просить. Если ты за год сочтешь погожие дни и ненастья, То убедишься, что дней солнечных больше в году. Так погоди моему веселиться чрезмерно крушенью, Лучше подумай, что я тоже воспрянуть могу, 35 Лучше подумай, что ты, когда принцепса взоры смягчатся, Будешь с досадой встречать в Граде веселый мой взор Или что встречу тебя я за худшее сосланным дело, — Это вторая моя, следом за главной, мольба. [331]

329

К недругу, с предостережением. Маленькое стихотворение с отчетливой двухчастной композицией: об изменчивости судьбы (1—18), о своей беде и надежде (19—38).

330

Рамнусия — Немезида (по посвященному ей храму в аттическом Рамнунте).

331

главная мольба — вернуться из ссылки самому, вторая — увидеть в ссылке недруга.

9. [332]

Если бы ты допустил, чтобы имя твое я поставил, Как бы стояло оно часто в стихах у меня! Помня, как ты мне помог, лишь тебя бы я пел и страницы К книжкам моим без тебя не прибавлял ни одной. 5 Чем я обязан тебе, узнал бы скоро весь Город, Если утраченный мной Город читает меня. Как ты кроток и добр, и наш, и будущий знал бы Век, если нашим стихам древними стать суждено, Не перестал бы хвалить тебя ученый читатель: 10 Тем, что поэта хранил, ты заслужил бы почет. Первый от Цезаря дар — что еще живу и дышу я; После великих богов [333] вся благодарность — тебе. Бог подарил мне жизнь, а ты мне жизнь сберегаешь; Лишь попеченьем твоим дар не напрасен его. 15 В дни, когда многих вокруг или наша беда распугала, Или они предпочли сделать испуганный вид, Все с вершины холма на тонувшую лодку глядели, Вплавь я спасался — но мне не протянули руки. Полуживого лишь ты из бурливого вызволил Стикса: 20 Если б не ты, не пришлось мне бы теперь вспоминать. Пусть дружелюбны к тебе всегда будут боги и Цезарь; Большей мольбы за тебя я не могу вознести. Если бы ты разрешил, то труд мой в книжках искусных В ярком бы свете явил все, что ты сделал для нас. 25 Да и сейчас, хоть велено ей помалкивать, Муза Еле сдержалась моя, чтобы тебя не назвать. Пес, потерянный след увидев трепетной лани, Радостно лает и рвет с силой тугой поводок, Резвый норовистый конь, до того как решетку откроют, 30 Бьет копытом по ней, бьется в нее головой — Так же и Музе моей невтерпеж имена твои громко Произнести, хоть ее строгий указ и связал. Но, чтоб тебе не вредить, благодарности долг возвращая, Буду я — страх позабудь! — воле послушен твоей. 35 Вот если б счел ты, что мною забыт, я ослушаться мог бы, А благодарным всегда быть не препятствуешь ты. Так что пока животворный свет (о, скорей бы угас он!) Вижу я, буду служить каждым дыханьем тебе.

332

К осторожному другу, с благодарностью. Адресат, по-видимому, иной, чем в «Скорбных элегиях», IV, 4, но тема та же; характерно, что теперь Овидий уже почти уверен, что его читают в Риме и что быть названным в его стихах ни для кого не опасно. Две части стихотворения (1—22 и 23—38) начинаются каждая этой темой «запретного имени», а кончаются темой благодарности; в первой части для иллюстрации привлечены воспоминания, во второй — сравнения.

333

великие боги — Юпитер и Август.

10. [334]

Трижды на Истре был лед с тех пор, как живу я у Понта, Трижды была тверда моря Евксинского гладь — Мне же всё кажется: я в разлуке с любимой отчизной Столько же лет [335] , сколько брань с греками Троя вела. 5 Словно на месте стоит, так неспешно движется время, Будто свершает свой путь шагом замедленным год. Солнцеворот мне уже не сулит убавления ночи, Мне уже длинного дня не сокращает зима — Видно, в ущерб мне сама природа вещей изменилась: 10 Все удлиняет она в меру несчастий моих. Времени ход для людей одинаков ли ныне, как прежде, Только ли к жизни моей стало жестоким оно Здесь, где у моря живу, что прозвано лживо Евксинским [336] , Скифским прибрежьем пленен, истинно мрачной землей? 15 Дикие тут племена — не счесть их! — войной угрожают, Мнят позорным они жить не одним грабежом. Небезопасно вне стен, да и холм защищен ненадежно Низкой непрочной стеной и крутизною своей. Ты и не ждал, а враги налетают хищною стаей, 20 Мы не успеем взглянуть — мчатся с добычею прочь. Часто в стенах крепостных, хоть ворота всегда на запоре, Стрелы, сулящие смерть, мы подбираем с дорог. Редко решается кто обрабатывать землю; несчастный Пашет одною рукой, держит оружье другой. 25 В шлеме играет пастух на скрепленной смолою цевнице, Не перед волком дрожат овцы — боятся войны. Нас укрепленья едва защищают, и даже внутри их, Смешаны с греками, нас скопища диких страшат. Ибо живут среди нас, безо всякого с нами различья, 30 Варвары: ими домов большая часть занята. Пусть в них опасности нет, но они отвратительны с виду В шкурах звериных своих, с космами длинных волос. Даже и те, кто себя от греков считает рожденным, Платье отцов позабыв, носят, как персы, штаны [337] . 35 Между собою они говорят на здешнем наречье, Я же движеньями рук мысль выражаю для них. Сам я за варвара здесь: понять меня люди не могут, Речи латинской слова глупого гета смешат. Верно, дурное при мне обо мне говорить не боятся, 40 Может быть, смеют меня ссылкой моей попрекать. Если качну головой, соглашаясь иль не соглашаясь, [338] Мненье мое все равно против меня обратят. Суд здесь неправый, прибавь, — он жестоким вершится оружьем, И на судилищах меч тут же расправу чинит. 45 Что же, Лахесида [339] , мне, с моей суровой судьбою, Жестокосердая, ты нить не могла оборвать? Я лицезренья лишен друзей и милой отчизны, Сетую горько, что здесь, в скифской земле, заточен. Тяжких две кары терплю. По заслугам лишился я Града, 50 В эту, быть может, страну не по заслугам попал. Что я, безумец, сказал? Я казни смертной достоин, Ежели мной оскорблен Цезарь божественный сам!

334

Еще о жизни среди гетов. Написано весной 12 г. Перекликается со «Скорбными элегиями», V, 7, но развивает лишь одну из контрастирующих там тем.

335

столько же лет — т. е. десять лет.

336

…прозвано лживо Евксинским… — см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13, 28.

337

штаны — см. прим. к «Скорбным элегиям», V, 7, 49.

338

Текст сомнителен; по-видимому, речь о том, что даже жесты согласия понимаются варварами как несогласие и наоборот.

339

Лахесида — одна из трех Парок, прядущая жизненную нить.

11. [340]

Сетует горько письмо на то, что кто-то, с тобою Ссорясь, посмел сказать: «Помни — изгнанник твой муж». Горько и мне, но не то, что судьба моя — повод к злословью; Я-то окреп и привык стойко злосчастье терпеть, 5 А что тебя, пусть и нехотя, я стыдиться заставил, Что за несчастного ты, верно, краснела не раз. Сердце скрепи и терпи! Ведь было еще тяжелее В дни, когда Цезаря гнев отнял меня у тебя. Но ошибается тот, кто и счел, и сказал, что я изгнан: 10 Легче постигла меня кара, хоть я виноват. Самая худшая казнь — что ему я нанес оскорбленье. Лучше бы прежде того смертный мой час наступил! Мой расшатался корабль, но ко дну не пошел, не разбился: Пусть и не в пристани он — держится все ж на воде. 15 Не был я жизни лишен, ни богатства, ни прав гражданина, Хоть за пороки мои все потерять заслужил. Зная, однако, что чужд мой проступок умысла злого, Цезарь одно мне велел: отчий покинуть очаг. Как и к другим, которых число и счесть невозможно, 20 Высшая власть божества кроткой явилась ко мне. Сам наказанье мое он зовет не изгнаньем, а ссылкой: Если таков судья, дело надежно мое. Значит, недаром тебя непрестанно, сколько есть силы, Славят, Цезарь, мои — плохи ли, нет ли — стихи. 25 Молят не зря, чтобы в небо тебя не пускали подольше Боги, позволив быть богом далеко от них. Молит о том же народ; но как в море сбегают потоки, Так же стремится к нему и мелководный ручей. Ты же, который меня опорочил словом «изгнанник», 30 Участь мою отягчать именем ложным не смей!

340

К жене, о своем наказании. Наиболее подробная разработка темы различия между суровым «изгнанием» и милостивой «ссылкой»: этому посвящена серединная часть послания (9—22), обрамленная обращением к жене (1—8) и обращением к Августу (23—30).

12. [341]

Ты советуешь мне развеять печаль стихотворством, Чтобы постыдная лень дух не могла одолеть. Трудно исполнить совет, ведь стихи — забава счастливых, Мир и душевный покой нежным стихам подавай. 5 Гонят мою судьбу порывы враждебного ветра, Долю, горше моей, трудно представить себе. Ты бы хотел, чтоб Приам танцевал на сыновних могилах, Чтобы Ниоба, смеясь, пела над прахом детей? Думаешь, мне ничего не стоит от скорби отвлечься, 10 Мне, осужденному жить в ссылке у гетов тупых? Даже если мой дух укрепить недюжинной силой, Как у того, кто погиб, злобой Анита гоним, [342] Пал бы ум все равно, испытав такое крушенье; Силы лишен человек вынести гнев божества. 15 Старец, кого мудрецом назвал дельфийский оракул, Вряд ли смог бы писать [343] , будь он на месте моем. Если б я мог забыть отчизну и лица родные, Если б я вытравить мог горечь утрат из ума, Страх бы остался и страх помешал бы стихам предаваться: 20 Всюду, куда ни пойди, рыщет бесчисленный враг. Кроме того, мой ум, изъеденный ржавчиной долгой, Смолк и едва ли теперь годен для новых трудов. Если усердный плуг не рыхлит плодородное поле, Почва не даст ничего, кроме сухих сорняков. 25 Если в стойле коня слишком долго держать, он зачахнет И на ристанье придет к мете последним из всех. Если на суше стоит к воде привыкшая лодка, Гниль и трещины ей уничтоженьем грозят. Так не надейся, что я, кто и прежде немногого стоил, 30 Стать без усилий смогу равным себе самому. Долготерпенье мое до конца уничтожило силы И без остатка сожгло прежнюю бодрость ума. Если в руки беру табличку — хоть эту, к примеру, — Чтобы расставить слова в четкие строчки стиха, 35 Выжать могу из себя только то, что сейчас ты читаешь, То, что достойно вполне места, в котором живу. Надо добавить, что дух укрепляет громкая слава И плодовитость душа черпает в жажде похвал. Слава и имени блеск и меня когда-то прельщали, 40 В пору, когда моих мачт буря еще не трясла. Не до того мне теперь, не слава меня занимает, Много бы я заплатил, чтобы в безвестности жить. Если мне прежде стихи удавались, неужто прикажешь Снова писать и велишь гнаться за славой былой? 45 Девять сестер, за упрек мои слова не сочтите — Были вы для меня главной причиной беды. Как поплатился Перилл [344] , быка отливавший из бронзы, Так и «Наука» [345] моя мне обернулась бедой. Лучше мне было б совсем разучиться стихосложенью — 50 Тот, кто в море тонул, да убоится воды! Если сдуру опять я займусь этим гибельным делом, Здесь, уж конечно, легко все, что мне нужно, найду, — Здесь, где не водится книг, где никто меня слушать не станет, Где не понять никому даже значения слов. 55 Всюду чужая речь, звериные, дикие звуки, Возгласы ужаса здесь слышишь на каждом шагу. Кажется, сам я уже вконец разучился латыни: Знаю сарматский язык, с гетом могу говорить. Но не могу утаить: воздержанью суровому в ссылке 60 Не научилась еще тихая Муза моя. Часто пишу я стихи, но их, прочитавши, сжигаю. Стынет кучкой золы плод упражнений моих. Больше стихов не хочу, но пишу против собственной воли И потому предаю все сочиненья огню. 65 Крошечной доле стихов, которые хитрость иль случай Уберегли от огня, к вам удается дойти. О, если б был поумней беззаботный учитель и прежде И догадался сжечь строчки «Науки» своей!

341

Бессилие в стихотворстве. Адресат неизвестен. Стихотворение как бы противопоставлено вступительной элегии «Скорбных элегий», V, 1 и всему предшествующему развитию темы «поэзии, утешающей в невзгодах» (главным образом «Скорбные элегии», IV, 1 и 10).

342

…Как у того, кто погиб, злобой Анита гоним… — т. е. Сократ, которого Дельфийский оракул объявил мудрейшим из эллинов и который, привлеченный к суду Анитом и другими своими врагами, принял смерть с твердостью духа, ставшею знаменитой в описании Платона.

343

…Вряд ли смог бы писать… — Сократ никогда ничего не писал, а вел лишь устные беседы, и Овидий, конечно, отлично это знал.

344

Перилл — создатель медного быка для тирана Фаларида, о котором см. «Скорбные элегии», III, 11.

345

«Наука» — «Наука любви».

13. [346]

С гетских Назон берегов тебе желает здоровья, Если, что сам потерял, можно другому желать. Дух мой больной заразил ослабелое тело недугом, Чтобы и плоть не была в ссылке свободна от мук. 5 Много уж дней меня боли в боку жестоко терзают — Или, быть может, зима лютой мне стужей вредит? Но если ты здоров, то и мне прибывает здоровья, Ибо крушенье мое ты лишь плечом подпирал. Ты, кто дружбы залог мне великий дал, охраняя 10 Жизнь мою и права, как только мог и умел, Ты обижаешь меня тем, что редко письмом утешаешь. Делом готовый помочь, в слове откажешь ли мне? Этот, молю, недостаток исправь — и больше не будет Ни одного на твоем теле прекрасном пятна. 15 Я бы тебя и сильнее корил, когда б не случалось, Что, хоть и послано мне, не доходило письмо. Дай-то бог, чтобы пени мои оказались напрасны, И чтобы думал я зря, будто меня ты забыл. Нет, конечно, все так, как молю я! Грешно и подумать, 20 Что непреклонный твой дух может себе изменить. Раньше седая полынь в степях у холодного Понта, Раньше на Гибле [347] тимьян вдруг перестанет расти, Чем убедят меня в том, что о друге ты больше не помнишь: Нити моей судьбы ведь не настолько черны! 25 Все же скажу: берегись не таким, как есть, показаться, Чтобы отвергнуть ты мог с легкостью ложный упрек. Так же, как прежде всегда, проводили мы время в беседах, Долгих таких, что и дня нам не хватало для них. Письма пускай теперь понесут безмолвные речи, 30 Чтобы рука и перо были заменой устам. Так все и будет у нас, не сочти, что утратил я веру: Хватит и нескольких строк, чтобы напомнить тебе… Так что поставить пора то, чем все кончаются письма, Чтобы несхожей у нас участь была: будь здоров!

346

Болезнь и упрек. Стихотворение соединяет темы «Скорбных элегий», III, 3 (болезнь) и «Скорбных элегий», IV, 7 (упрек другу, ленивому писать письма): первая тема использована для обрамления (1—8, 33—34), вторая для серединной части; первая украшена той же игрою слов, что и «Скорбные элегии», III, 3 (см. прим.), вторая — таким же сравнением «от невозможного», как и «Скорбные элегии», IV, 7.

347

Гибла — см. прим. к «Скорбным элегиям», V, 6, 38.

14. [348]

Ты, жена моя, ты, кто меня самого мне дороже, Видишь: тебе я воздвиг памятник в книжках моих. Многое пусть отнимет судьба у того, кто их создал, — Но уж тебя мой талант сделает славной навек. 5 Будут читать о тебе, пока мои книги читают, И на печальном костре вся ты не сможешь сгореть. Могут несчастною счесть и тебя, если муж твой несчастен, Но и на месте твоем многие быть захотят, Будут, завидуя, звать тебя многие жены счастливой, 10 Хоть и на долю твою часть моих бедствий пришлась. Больше я дать бы не мог, даже если бы дал и богатство: К манам богатства с собой тень богача не возьмет. Вечной славы плоды — вот мой дар, из всех величайший: Этот дар от меня ты получила сполна. 15 Вспомни: то, что лишь ты и защита моя, и опора, Множа твои труды, множит стократно почет, Ибо мои не молчат уста об этом ни часа, Так что должна быть горда мужа свидетельством ты. Стойкою будь, чтоб его никто не мог опровергнуть, 20 Свято мне верность храни, свято храни и меня. Был невредим я — тогда нареканий постыдных не знала И безупречна была честь твоя — только лишь честь. Ныне же все приложи добродетели к славному делу, Благо открыли для них поприще беды мои. 25 Праведной быть легко, покуда ничто не мешает, Долг, если нет преград, может жена выполнять. Вот если бог прогремел, а ты от грозы не бежала, Это и есть любовь, это и верность и долг. Та добродетель редка, которой не правит Фортуна, 30 Та, что при бегстве ее так же тверда на ногах. Но, коль к награде другой добродетель может стремиться, Кроме себя самой, в пору несчастий и бед, Время измерь: ведь о ней молва веками не молкнет; Мир обойди: на нее всюду с восторгом глядят. 35 Видишь, такую хвалу Пенелопе [349] верность снискала, Что уже много веков имя не меркнет ее; Вспомни: поныне поют об Адмета и Гектора женах, Об Ифиаде, со скал прянувшей в пламя костра; Слава поныне жива филакийской жены, чей отважный 40 Муж ступить поспешил на илионский песок. Ты за меня не должна умирать, чтобы славы добиться, Более легок твой путь: будь лишь верна и люби. Так я твержу не затем, что ты неверна и не любишь: Парус я ставлю, хотя плыл и на веслах корабль. 45 Если «делай» твердят тому, кто делает, этим Хвалят, ободрить хотят и одобряют его.

348

К жене: обещание славы. Стихотворение соединяет темы благодарности жене («Скорбные элегии», I, 6, V, 5—11) с темой величия поэзии («Скорбные элегии», III, 7, IV, 1 и 10, V, 1) и этим как бы отменяет отречения от этих тем в предыдущих элегиях V книги (2 и 12).

349

Те же примеры женской верности, что и в «Скорбных элегиях», V, 5 (см. прим.): Пенелопа, Алкестида (жена Адмета), Андромаха (жена Гектора), Евадна (Ифиада), Лаодамия (филакийская жена).

ПИСЬМА С ПОНТА

Книга I

(13 г. н. э.)

1. Бруту [350]

Публий Назон, давно в отдаленных Томах осевший, С гетских глухих берегов шлет тебе эти стихи. Если удастся тебе, приюти эти пришлые книжки, Где-нибудь в доме твоем место для них отыщи. 5 Скованы страхом, они сторонятся общественных зданий [351] , Воображая, что я им этот путь преградил. Сколько я им ни твержу: «Ваше слово нечестью не учит, Ваш целомудренный стих вам отворит эту дверь!» Слушать они не хотят и к тебе с надеждой стремятся: 10 Ларов домашних покой им безопасней всего. Спросишь: «Куда их деть, чтоб никто не остался в обиде?» Пусть эти книги займут место забытых «Наук». «Что им здесь делать?» — вопрос твой растерянный явственно слышу. Их без вопросов прими — слово их чуждо любви. 15 Сразу тебе скажу: хоть нет в их названии скорби, Не веселее они книг, что я прежде писал. Ново названье одно, а суть неизменной осталась, Но не скрываю имен тех, кому это пишу. Вас испугают стихи, но от них никуда не укрыться, 20 И на порог ваш придет робкая Муза моя. К прежним стихам приложи и эти: изгнанника детям В город вход не закрыт, если закон соблюден. Страхи напрасны: ведь Рим Антония книги читает, [352] И под рукою у всех Брута ученейший труд. 25 Я не глупец, чтоб себя ставить в ряд с именами такими, И никогда на богов не поднимал я меча. Нет ни в одной из книг дурного о Цезаре слова, Лишь восхваленья одни — хоть не просили меня. Если не веришь певцу, то верь прославляющей песне, 30 Имя создателя скрой, только стихи не гони. Путь преграждает войне мироносная ветка оливы. Имя несущего мир [353] даст ли спасение мне? Перед Энеем, отца на плечах из пожара несущим, [354] Как преданья гласят, сам расступился огонь. 35 Имя потомка его стихам да послужит порукой! Ибо отчизны отец больше, чем просто отец. Кто так бесчувствен и зол, что осмелится выгнать с порога Пляшущего певца с вещей трещоткой [355] в руке? Кто подаянья лишит флейтиста, когда пред богиней — 40 Матерью вечных богов — дует он в рог извитой? И не сидят без куска прорицатели вещей Дианы [356] : Могут они всегда на пропитанье добыть. Воля бессмертных богов наши души огнем наполняет. Разве хоть кто-то дерзнет к ней оставаться глухим? 45 Я не египетский систр [357] , не фригийскую полую флейту — Ряд высочайших имен Юлиев рода несу. Я призываю: толпа, расступись пред несущим святыни, Не предо мной — перед ним, богом-владыкой, склонись! Пусть повелителя гнев был заслуженно мною изведан — 50 Это не значит, что он слушать не станет меня. Помню, скорбно сидел пред Исидой, в лен облаченной, Мучась сознаньем вины, тот, кто глумился над ней. Помню, как человек, ослепленный за святотатство, В голос кричал, что он кары такой заслужил. 55 Сладко богам лицезреть, как замысел их торжествует, Видеть, как сотни людей славят могущество их. Часто смягчают они наказанье и свет возвращают Тем, кто свою вину понял во всей полноте. Я раскаялся. Мне не откажут, быть может, в доверье. 60 Я раскаялся. Боль вечно терзает меня. Мучит сознанье вины сильнее, чем горечь изгнанья. Муки такие терпеть лучше, чем их заслужить. Если бы сжалились боги — и он, всемогущий и зримый, — Сняли бы кару с меня, вечной оставив вину. 65 Смерть вольна оборвать бесконечное это изгнанье, Но совершенное мной смерть не вольна зачеркнуть. Вот почему мой ум крушится и твердость теряет, Будто весенний снег, талой бегущий водой. Как изгрызает корабль невидимый червь-древоточец, 70 Как океанская соль камни утесов крошит, Как изъязвляет вода зеркальную гладкость железа, Как превращает в труху книги прожорливый жук — Так беспрестанно грызет нутро мое червь беспокойства, И до конца моих дней мне эти муки терпеть. 75 Боль не покинет меня, пока меня жизнь не покинет. Тот, кто страданьем томим, раньше страданья умрет. Помощи — если ее я достойным могу оказаться — Мне приходится ждать лишь от всесильных богов. Если от скифских стрел мне судьба разрешит удалиться, 80 Я ни о чем никогда больше не стану просить.

350

О благонамеренности своих стихов. Вступительное стихотворение ко всему сборнику трех книг писем. Замечательна плавность композиционного развертывания: «стихи мои просят приюта (1—18) — они чтут Августа (19—36); это все равно, что чтить богов (37—48); боги прощают раскаявшихся святотатцев (49—66); так и я надеюсь на прощение от Августа (67—80)». Последняя часть украшена, как обычно, пучком сравнений.

351

общественных зданий — т. е. библиотек.

352

…Антония книги… Брута ученейший труд. — Оба эти противника, с которыми боролся Август при своем восхождении к власти, были крупными ораторами, чьи речи продолжали читаться и после их смерти, а также писателями-дилетантами: Антонию приписывался трактат о винопитии, а Бруту — сочинения по стоической философии.

353

Имя несущего мир… — всеобщий мир был одним из главных лозунгов Августа («Августов мир»).

354

Перед Энеем, отца на плечах из пожара несущим… — см. «Энеида», II, 720—729.

355

вещая трещотка — систр — атрибут культа египетской Исиды, как «берекинфская флейта» (рог извитой — ст. 40) — культа фригийской Кибелы.

356

Диана — по-видимому, Диана Арицийская, в чьем храме совершались гадания, на доходы с которых жили жрецы.

357

систр — см. выше, прим. к ст. 38.

2. Фабию Максиму [358]

Максим, славой своей родовую возвысивший славу И благородством ума множащий имени блеск! Чтобы родиться тебе, дано было Фабиев роду [359] Выжить в веках, вопреки доблестной смерти трехсот. 5 Спросишь, наверное, кто написал тебе это посланье, Сразу захочешь узнать, кто обратился к тебе. Как мне, несчастному, быть? Опасаюсь, что, имя услышав, Все остальное прочтешь с ожесточеньем глухим. Но не хочу скрывать, что письмо написано мною, 10 ............. Знаю, что я заслужил наказанье еще тяжелее, Но тяжелей, чем мое, вынести я бы не смог. Здесь я отдан врагам, постоянным опасностям отдан, Вместе с отчизной навек отнят покой у меня. 15 Жала вражеских стрел пропитаны ядом гадючьим, Чтобы двоякую смерть каждая рана несла. Всадники, вооружась, у стен испуганных рыщут — Так же крадется волк к запертым овцам в хлеву. Здесь, если лук тугой изогнут и жилою стянут, 20 Принято никогда не ослаблять тетиву. В кровли вонзившись, торчат частоколом на хижинах стрелы, И на воротах засов в прочность не верит свою. Этого мало: нигде ни деревца нет, ни травинки, И за ленивой зимой вновь наступает зима. 25 В схватке с моей судьбой, с холодами и стрелами в схватке Здесь я вступил на порог вот уж четвертой зимы. Плачу и плачу, пока мертвящее оцепененье Грудь мою льдом не скует и не прервет моих слез. Участь Ниобы [360] легка: она хоть и видела ужас, 30 Но, превратившись в скалу, боли была лишена. Легок и ваш, Гелиады, удел: вы оплакали брата, Но молодою корой тополь печаль залечил. Я бы хотел, да стать растением нет изволенья, Я бы хотел, да нельзя стать равнодушной скалой. 35 Даже Медуза — явись она сейчас предо мною, — Так и ушла бы ни с чем даже Медуза сама. Должен я жить, чтобы вкус беды ощущать ежечасно, Чтобы времени ход только усиливал боль. Так никогда до конца не гибнет у Тития печень, 40 Но вырастает опять, чтобы опять погибать. Может быть, ночь принесет покой, облегчение чувствам — Всех погружает она в сон, исцеляющий боль? Нет: мучительны сны повтореньем действительных бедствий, Бодрствуют чувства мои, участь мою вороша. 45 То я вижу себя от стрел сарматских бегущим, То для тяжелых оков руки дающим врагу. Манит меня иногда сновидения сладкого образ: Вижу крыши домов дальней отчизны моей, Долго беседу веду с любезными сердцу друзьями 50 И с дорогою женой тихий веду разговор. Но, получив этот миг короткого, ложного счастья, Вспомнив о лучших днях, с новою силой казнюсь. День ли глядит на меня, живущего в горькой печали, Ночь ли гонит своих заиндевелых коней, 55 Тают от мрачных забот мои оскудевшие силы, Как поднесенный к огню новый податливый воск. Часто зову я смерть, и часто у смерти прошу я, Чтоб не достался мой прах чуждой сарматской земле. Думая, сколь велика снисходительность Цезаря, верю: 60 Некогда ступит нога на берег мягче, чем здесь. Но, сознавая, что мне нигде от судьбы не укрыться, Падаю духом, и страх гасит надежду опять: Я об одном лишь молю, на одно лишь надеяться смею: Что разрешат мне терпеть бедствия в месте ином. 65 В этой просьбе моей от тебя содействия жду я; Может быть, ты для меня скромность забудешь свою. Максим, вступись за меня, красноречия римского мастер, И под защиту прими трудное дело мое. Выиграть мало надежд — но ты его выиграть можешь, 70 Если тронешь сердца речью о ссылке моей. Знает Цезарь едва ль — хоть все божеству и открыто, — Как тут все обстоит в этом унылом краю. Дух высочайший его делами великими занят, Не подобает ему в каждую мелочь вникать. 75 Времени нет у него и спросить, где находятся Томы (Здешние геты и те знают едва ли о них), Как живут племена язигов и диких сарматов, Тавров [361] , которые встарь чтили кровавый кумир, Что за народы идут и гонят коней быстроногих 80 По отвердевшей спине Истра, одетого льдом. Многих, многих людей заботы твои не волнуют И не пугает твоя мощь, ослепительный Рим. Мужество им дают тетива и стрелы в колчане, Годный для долгих дорог, сильный, выносливый конь, 85 Навык в походах терпеть изнурительный голод и жажду, Если в безводную степь враг оттеснит храбрецов. Добрый властитель меня даже в гневе сюда не послал бы, Если б достаточно знал этот заброшенный край. Вряд ли он был бы рад плененью любого из римлян, 90 Меньше всего — моему: сам он мне жизнь даровал. Взмахом державной руки он мог бы предать меня смерти — Чтобы меня погубить, геты ему не нужны. Если моя вина и тогда не грозила мне смертью, Может быть, будет теперь он милосердней ко мне? 95 Он исполнил лишь то, к чему его сам я принудил, Слабым был его гнев — большего я заслужил. Я молю богов (справедливейший он между ними), Чтобы на нашей земле Цезарь бессменно царил. Власть его велика, и быть ей навеки великой, 100 Пусть переходит она к отпрыскам славным его! Пред милосердным судьей (милосердье его мне знакомо) Ты красноречьем своим просьбы мои поддержи. Снятья вины не проси — проси безопаснее места, Где бы я жил, не страшась ловких, коварных врагов, 105 Чтобы нечесаный гет мечом кровавым не отнял Жизнь, которую мне видимый бог сохранил, Чтобы, когда я умру, сошел я с миром в могилу, Чтоб не давил меня гнет варварской скифской земли, Чтобы кости мои — изгнанника жалкие кости — 110 Конь фракийский не мог тяжким копытом топтать, Чтобы — если смерть всех чувств не уносит бесследно — Тень не пугала мою гета коварного тень. Максим, такие слова могут доброго Цезаря тронуть, Если сейчас они трогают сердце тебе. 115 Августа слух преклонить да заставит голос твой, Максим, Ведь подсудимых не раз помощь спасала твоя, Тронет искусная речь, исполненная сладкозвучья, Сердце и ясный ум мужа, кто равен богам. Ведь не Атрея [362] тебе просить, не Феромедонта 120 И не того, кто людей в корм лошадям отдавал. Наш повелитель скуп на кары и щедр на награды, Горько ему, если вдруг нужно суровость явить. Он побеждал для того, чтоб потом пощадить побежденных, Двери закрыл навсегда междоусобной войне. 125 Страхом расплаты он карает, а не расплатой, Редко виновных разит молний палящим огнем. Так попроси же его, посредником став между нами, Чтоб разрешили мне жить ближе к родимой земле. Я ли тебя не чтил, я ли не был гостем желанным 130 И за одним столом я ли с тобой не сидел, Я ль не привел Гименея к сердцам пламенеющим вашим, Я ли песнь не слагал, славя ваш брачный союз? Ты ли книги мои не хвалил, меня поощряя (Я не имею в виду книг, погубивших меня)? 135 Мне ли ты сам не читал своих искусных писаний, Мне ли ваш род не дал в дом дорогую жену? Марция [363] ценит ее и с самого раннего детства, Знаю, ввела ее в круг близких наперсниц своих, Как ее прежде к себе приблизила Цезаря тетка: 140 Коль они ценят ее, значит, достойна она. Клавдии [364] , если б ее хвалили они, не пришлось бы Знаменья ждать от богов, чтобы молву заглушить. И о себе я бы мог сказать, что жил безупречно, Только последних лет лучше бы не вспоминать. 145 Но о себе промолчу — о жене моей лишь позаботься, Ибо отвергнуть ее — значит забыть о родстве. К вам припадает она и ваш алтарь обнимает — По сердцу ведь божество каждый находит себе, — Молит, чтоб речью своей ты доброго Цезаря тронул: 150 Прах ее мужа тогда к ней бы поближе лежал.

358

Мольба о заступничестве. Писано в конце 12 г. (ст. 26). Письмо вводит главную тему сборника — мольбу о заступничестве, лишь издали подготовленную предыдущим стихотворением. Большое и сложно построенное послание: обращение (1—10), невзгоды ссылки (11—26), душевные муки (27—58, с мифологическим украшением), надежда на избавление милостью Августа (59—100, с репризой темы невзгод), просьба об избавлении (101—112, с опорой на тему невзгод, 113—128, с опорой на тему Августа), заключительное напоминание о дружеской близости (129—150).

359

…дано было Фабиев роду выжить в веках… — Фабии гордились легендой о том, что в V в., во время войны Рима с Вейями, их род отказался от временного перемирия, стал продолжать войну и весь погиб в сражении; спасся лишь один человек, от которого пошли все позднейшие Фабии (Ливий, II, 48). Овидий пересказал эту легенду в «Фастах» (II, 195—242).

360

Мифологические примеры муки и оцепенения (Ниоба, плачущая о детях, и Гелиады — о Фаэтоне, см. «Метаморфозы», VI и II), затем — только оцепенения (Медуза), затем — только муки (Титий, которому за покушение на Латону два коршуна в Аиде выклевывают вновь и вновь отрастающую печень).

361

тавры — см. «Скорбные элегии» IV, 4.

362

Мифологические примеры жестокости: Атрей (см. прим. к «Скорбным элегиям» II, 383—408), тот, кто людей в корм лошадям отдавал, — фракийский царь Диомед и бросавший пленников львам ливиец Феромедонт.

363

Марция, жена Фабия, была родственницей (дочерью?) Марция Филиппа, второго мужа Атии Старшей, матери Августа, и наперсницею Атии Младшей, ее сестры.

364

Клавдия, римская матрона, в 204 г. до Р. Х. обвиненная в прелюбодеянии, оправдалась, совершив чудо: сняла с мели корабль со святынями Кибелы; эту популярную легенду Овидий пересказал в «Фастах», IV, 305—344.

3. Руфину [365]

Этот привет, о Руфин, твой Назон тебе посылает, Коль я, несчастный, могу быть для кого-то «своим». Мне утешенья слова, обращенные к скорбному духу, Стали подмогой в беде, в душу надежду вселив. 5 Славный Пеантов сын [366] , когда Махаон искушенный Жжение в ране унял, силу целенья постиг — Я же, душой сокрушен и ранен жестоким ударом, Силы почуял в себе от наставлений твоих. Мой изнемогший ум слова твои к жизни вернули, 10 Как возвращает вино крови усталой напор. Все ж красноречье твое оказалось не столь всемогущим, Чтобы совсем исцелить душу больную мою. Хоть из пучины забот удалось тебе вычерпать много, Право, не меньше ничуть черпать оттуда еще. 15 Долго придется ждать, чтобы рана моя затянулась: Свежую рану страшит прикосновенье руки. К жизни больного вернуть врачу не всегда удается: Часто болезни сильней всех изощренных искусств. Кровь, как ты знаешь сам, что течет из чахоточных легких, 20 Нас, не сбиваясь с пути, к стиксовым водам ведет. Пусть хоть сам Эскулап принесет эпидаврские [367] травы, Но не поможет и он, если до сердца удар. У врачеванья нет средств с узловатой подагрою сладить Или больному помочь в схватке с водянкою злой. 25 Часто печаль на душе исцелению не поддается — А поддается, так ждать долго приходится нам. Хоть предписанья твои поверженный ум укрепили, Хоть и оружье твое с радостью дух мой схватил, К милой отчизне любовь во мне сильней рассуждений 30 И повергает во прах зданье писаний твоих. Верность мужская во мне говорит иль чувствительность бабья? — Знаю сам, у меня мягкою стала душа. Вне сомнений, Улисс был разумен, но даже Улисса Стало с чужбины тянуть к дыму родных очагов [368] . 35 Всех нас родная земля непонятною сладостью манит И никогда не дает связь нашу с нею забыть. Что есть Рима милей? Что страшнее сарматских морозов? Но ведь из Рима сюда варвар, тоскуя, бежит. Хоть Пандионова дочь [369] себя чувствует в клетке неплохо, 40 Тянет ее все равно к лесу родному под кров. Рвутся к привычным лугам быки, к привычным пещерам — Львы, сколь ни дики они в ярости страшной своей. Что же надеешься ты своим облегчающим средством Горечь изгнанья унять в сердце печальном моем? 45 Сделай уж лучше, чтоб я не любил вас и дальше так сильно — Стало бы легче мне нашу разлуку сносить. Почвы родимой лишен, где мне выпала доля родиться, Я не мечтать не могу о дружелюбных краях — Маюсь в бесплодных песках отдаленнейшей области света, 50 Где беспрерывно земля снегом укрыта от глаз, Где не найдешь нигде ни плодов, ни сладостных гроздей, Ив лишены берега, горные склоны — дубов. Море такой же хвалы, что и почва, достойно: валами, Темное, вечно бурлит под бушевание бурь. 55 Сколько видно вокруг, поля лишены землепашцев, И без хозяев лежит сонной пустыней земля. Слева и справа враги, которые ужас внушают, Близко подкравшийся страх с разных сторон обступил. Метит с одной стороны копье бистонийской закалки, 60 Злого сармата стрела метит с другой стороны. Что же, давай приводи мне примеры мужей знаменитых, Что и судьбу тяжелей стойко умели сносить, И восхищайся скорей благородством Рутилия [370] стойким: Звали вернуться его — он возвращаться не стал. 65 Только ведь в Смирне он жил, не во вражьем краю, не у Понта, В Смирне — не хуже ничуть всех притягательных мест. Страшной совсем не была для синопского киника ссылка, Ибо прибежищем ты, Аттика, стала ему. Сыну Неокла, в войне победившего воинство персов, 70 Край арголидский дал в первом изгнанье приют. В Спарту бежал Аристид, когда был с родины изгнан, — Трудно сказать, какой город был лучше из двух. Отроком кровь пролив, бежал Патрокл [371] из Опунта — И в фессалийском краю друга в Ахилле нашел. 75 А из Фессалии шел изгнанником к водам пиренским Тот, кто священный корабль к морю колхидскому вел. Сын Агенора Кадм сидонские стены покинул, Чтобы на лучшей земле новые стены возвесть. К трону Адраста пришел Тидей, с Калидоном простившись; 80 Край, что Венере был мил, Тевкру прибежищем стал. Что уж тогда говорить о древних из римского рода — В ссылке из них ведь никто Тибура [372] дальше не жил. Всех до едина сочти — никого никогда не ссылали Так далеко, как меня, в место страшней, чем мое. 85 Так что мудрость твоя должна простить мне, страдальцу, Что из советов, увы, мало я проку извлек. Все-таки должен признать: если могут раны закрыться, То ведь закрыться-то им речи помогут твои. Но опасаюсь, что ты понапрасну помочь мне стремишься. 90 Помощь придет — а меж тем стал безнадежным больной. Так говорю не затем, что себя умнее считаю, Но лишь затем, что себя знаю я лучше, чем врач. Впрочем, хоть это и так, но сама твоя добрая воля Щедрым подарком была — это я мог оценить.

365

О тоске по родине. Одна из самых обильных орнаментальными параллелями элегий.

366

Пеанта сын — Филоктет, рану которого (см. прим. к «Скорбным элегиям» V, 2, 13) исцелил под Троей сын Эскулапа Махаон.

367

Эпидавр в Пелопоннесе был центром культа Асклепия-Эскулапа.

368

…к дыму родных очагов. — Реминисценция знаменитого образа «Одиссея», I, 57—58.

369

Пандионова дочь — Филомела-соловей («Метаморфозы», VI).

370

Исторические примеры: Рутилий Руф, римский стоик, в 92 г. до Р. Х. изгнанный политическими врагами и добровольно оставшийся в изгнании на всю жизнь; Диоген, синопский киник (IV в. до Р. Х.), изгнанный из родного города и живший в Афинах и Коринфе; Фемистокл, сын Неокла (V в. до Р. Х.), бежавший из Афин в Аргос, а потом в Персию, и враг его Аристид, живший в изгнании в Спарте и на Эгине.

371

Мифологические примеры героев, бежавших на чужбину: Патрокл, Ясон (ушедший в Пирену — Коринф), Кадм — основатель Фив, Тидей, бежавший из Калидона в Аргос, и Тевкр — с Саламина на Кипр.

372

Тибур (около 30 км от Рима) в первый век республики был для Рима «чужбиной», а при Овидии уже стал привычным местом отдыха римской знати.

4. Жене [373]

Вот уж несут седину нашей жизни худшие лета, Вот уж лицо бороздит сеть стариковских морщин, Вот уже силы напор слабеет в разрушенном теле, Вот уж не в радость игра, в младости влекшая нас. 5 Вдруг увидавши меня, ты легко бы могла обознаться: Столь разрушительна власть нас разделяющих лет. Годы, конечно, виной, но есть и другая причина: Скорбь беспокойной души и неизбывная боль. Если на годы делить все беды, которые ведал, 10 Возрастом я бы тогда Нестора мог превзойти. Крепкие мышцы быков — а бывает ли что-нибудь крепче? — Ослабевают и те, с твердою почвой борясь. Даже земля, которую плуг бороздит ежегодно, Коль беспрерывно родит, стариться обречена. 15 Конь, обессилев, падет, когда в бесконечных ристаньях Вздумает кто-то его к мете без отдыха гнать. Не избежать кораблю, сколь бы ни был крепок, крушенья, Если на суше ему отдых от влаги не дать. Ну а меня извела череда бесконечных страданий, 20 Старцем заставила стать прежде положенных лет. Праздность — отрада для тел, да и души она услаждает, Труд непомерный таит гибель для душ и для тел. Знаешь сама, что герой, который рожден от Эсона [374] , Славу в потомстве снискал тем, что до Понта дошел. 25 Только ведь подвиг его — моего легковесней и мельче, Если от гнета имен истину можно спасти. Он ведь до Понта доплыл, ибо так приказал ему Пелий, Перед которым дрожал разве что малый Иолк [375] . В путь меня Цезарь послал, пред которым от солнца восхода 30 И до закатных земель в страхе все страны дрожат. Да и, пожалуй, Иолк ближе к Понту, чем Рим, расположен, И по сравненью с моим короток путь его был. Сопровождали его славнейшие мужи Ахейи — Мне в изгнанье моем спутником не был никто. 35 Утлое судно меня везло по огромному морю — Сыну Эсона корабль мощный и крепкий служил. Кормчим не Тифий мне был, не сказал мне сын Агенора [376] , Где мне плыть напрямик, где отклониться с пути. Были защитой ему Паллада с царицей Юноной — 40 Мне ни одно божество не пожелало помочь. Были на пользу ему хитреца Купидона искусства. Я бы хотел, чтоб Амур им не учился у нас! [377] Он возвратился домой — а мне умирать на чужбине, Если разгневанный бог будет по-прежнему тверд. 45 Стало быть, тяжелей, вернейшая в мире супруга, Труд мой в сравнении с тем, что совершил Эсонид. Ты молодою была, когда уходил я в изгнанье, — Но и тебе постареть, верно, от горя пришлось. О, если б свидеться вдруг нам дали великие боги, 50 Если б я мог целовать проседь любимых волос, И обнимать без конца твое похудевшее тело, И говорить: «Печаль сделала это с тобой!» Плачущей, плача, тебе о несчастьях рассказывать долго И наслаждаться в слезах встрече нежданной с тобой! 55 Цезарю, дому его и его достойной супруге — Истинным этим богам — я б фимиам воскурил! О, если б Цезарь простил! Пусть матерь Мемнона [378] скорее Краскою розовых уст нам возвестит этот день!

373

О старости и усталости. Центральная часть стихотворения (21—46) — детальное, по пунктам, сопоставление своей судьбы с судьбой Ясона (Эсонида) — повторяет прием «Скорбных элегий» I, 5.

374

Эсон — отец Ясона.

375

Иолк в Фессалии, откуда отплыли аргонавты, в историческое время был захудалым греческим городком.

376

сын Агенора — Финей, в благодарность за помощь против гарпий указавший аргонавтам путь через Симплегады.

377

Я бы хотел, чтоб Амур им не учился у нас! — намек на «Науку любви».

378

матерь Мемнона — Заря.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12-17

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Скорбные элегии. Письма с понта

Овидий Публий Назон

Шрифт: