Скрипка. Будь моей
Шрифт:
– Ну и, - потянул я, понимая, что моя башка совсем становится дурной. Ещё слово и я раскрушу все вокруг, вспыхнув от гнева и неприятия.
– Анна не умеет открыто проявлять чувства. Она не говорит “люблю” или “ненавижу”. Она сначала старается завоевать доверие человека своими поступками, а только потом открывается человеку. Потому что боится людей… Боится навязываться, боиться быть отвергнутой, боится наказания и непринятия. После предательства отца , который был самым родным человеком, сложно верить в любовь.
Я был тем единственным, кому Энн сказала “люблю”, потому что в отличие от меня она сберегла свои чувства. А в ответ я собственноручно сорвал барашки с кранов, фонтанировал в нее ненавистью и агрессией. Рычал, давил авторитетом, унижал, конкретно выживал из группы, но одновременно с этим, твою мать, во снах она была рядом со мной.
– Я услышал тебя, - перебил я.
– Сейчас адрес.
– Вот, - мужчина вырвал лист из планера, лежавшего на столе, и протянул мне.
– Охрана отследила ее.
– Ок. А ты его забудь, - привстал я и в указательном жесте рассек воздух .
– Сейчас Энн только моя. Моя девушка, а в будущем жена и мать моих детей.
– Анна уже никогда не сможет стать матерью.
Финиш!
Моё состояние можно описать двумя словами - полнейшее сумасшествие, потому что я в который раз требую у судьбы невозможное.
Глава 41
Ann
– Я провожу тебя домой?
– Хорошо, - говорю я, улыбаясь, но как же тошно на душе.
Душит ощущение, что я обманываюсь сама и обманываю других.
Каждый раз общаясь с нашим барменом, я вижу его радостное выражение лица и несмелый трепетный взгляд в мою сторону. Это не может не впечатлить.
Ладно, будем искренни. Оттолкнуло поначалу, даже разозлило, поэтому я несколько дней гневно отбивала каждый подкат…
– Энн, ты делаешь мой день солнечным.
– Эй, ты повелитель барной стойки очки одень, а лучше отвернись в другую сторону …
Скажете:
– Перебор.
А я отвечу:
– Опыт.
Мне хватило мужчин. И так едва от них ноги унесла.
Меня больше не интересуют отношения. Даже скорее пугают. Я скукоживаюсь в какой-то нервный клубок злости стоит только увидеть к себе интерес противоположного пола. Я не просто бегу от парней, я сразу выписываю им жесткий запрет на общение. Я уже заранее знаю, то они изверги, тираны и абьюзеры, и никакие следственные мероприятия мне даже не нужны.
Накосячил один, но я осудила всех…
Но Оливер как-то сразу выбился из общего ряда. И вовсе не каким-то особенным отношением ко мне, а пониманием. Словно знал то, о чем я никому не говорила. Да и себе не признавалась.
Мне нужно лечение…
Консультация психолога как минимум.
Оливер без направления и озвученных жалоб заметил, что я не норм.
Совсем не норм, хоть я и стараюсь притворяться…
Бармен прописывал мне кофе в тишине гримерки после очередной бессонной ночи.
Плитку шоколада для поднятия настроения после планёрки у ликующего владельца ресторана.
Букет роз, который он не пафосно дарил мне под восторженные овации и улюлюканье зрителей, а который я просто обнаруживала на сцене перед выступлением. Знаете, не было даже карточки с громкими словами. Просто безмолвный знак внимания…
И таких знаков было бесконечно много.
Зонтик на капоте машины после того, как я пришла мокрой на работу. Курьер у моих дверей с доставкой еды из русского ресторанчика после того, как я обмолвилась на работе, что не успела поужинать. Даже кеды со шнурками, которые я нашла на своем туалетном столике, когда натерла ноги новыми сценическими туфлями.
Тихая забота и внимание, которыми меня так мало радовали до этого.
Поэтому ценно…
Поэтому трогательно…
Поэтому действенно…
В каких-то своих проделках Оливер признавался, от некоторых напористо отнекивался, но я была уверена, что это он.
Больше некому…
Я совершенно одна в Англии. Дементьев не в счет. Мы не общаемся. Да и не в его натуре быть таким внимательным к мелочам.
Новых друзей я не завела, а старые остались в прошлом. Конечно, и “She”, и “Опасные” пробивались ко мне, но я саморучно сводила общение на нет. По этой причине не заводила английский номер телефона, а российский держала выключенным. Несколько электронных писем в неделю с банальными фразами типа “нашла работу”, “у меня все отлично” и обязательно улыбающееся фото в прикрепленных. Пума и Тоха верили через раз, Мия и Ви вообще видели только мои черные круги под глазами, а Сеня и тетя Люба ждали личной встречи.
А я ждала осени.. Когда она наступила, я стала ждать зимы, а потом, наверное, начну ждать Нового года, а там уже и жаркого лета. Одним словом, я жду, что закончится все старое, и начнется что-то новое… Потому что то, что сейчас, слишком промозглое от слез и мучительное от агонии внутри меня.
Я самонадеянно верю, что станет пускай не хорошо, но легче…
И решительно делаю все, чтобы это случилось. Но даются эти действия мне непросто.
Вот и сейчас я не радуюсь прогулке с хорошим заботливым парнем, не спешу к нему. Я уговариваю себя не сбежать от него через запасной выход.
Оливер уже не раз провожал меня. Позже дома я даже гордилась собой, что улыбалась, беззаботно болтала всю дорогу, что позволила ему взять меня за руку и даже сама чмокнула в щеку на прощание.
Но вот эти первые шаги - это девять кругов ада борьбы с одной мне понятным причинам, которые я выдумывала себе сама. Не хочу, потому что дождливо и ветрено в Лондоне. Потому что на ногах не самые удобные кроссовки. Потому что разговоры не о том. Потому что голос не тот. Потому что глаза не те. Потому что холодно руке, зажатой в ладони не того парня. Потому что мне нужна одиночная тюремная камера, в которой я могла до беспамятства пытать себя слезами и воспоминаниями, а не прикольная компания.
Дура, но что тут поделаешь…
Иду, едва не шваркаясь в обморок на каждом повороте. Ноги трясутся, колени подкашиваются, в голове неокрашенной водичкой переливаются мозги из стороны в сторону, а кровь и вообще замерзла в венах, потому что сердечная мышца отказывается хоть как-то её качать…
Сердцу не нужна эта моя новая жизнь, и срать оно хотело и на свободу, и на гордость… Оно требует лишь одного: вернуть ему Пантеру - мой личный дефибриллятор, без которого я не могу жить.
Вот и таращусь я слепо перед собой, кажется, даже не дышу, но улыбаюсь от уха до уха, заверяя свое глупое сердце, что счастлива.