Скрипка. Будь моей
Шрифт:
Желваки на его лице выдавали его собранность.
Сведены, сжаты, напряжены.
А пронзительный взгляд в упор ставил однозначную точку.
– Конечно, я могу ещё долго таскаться за тобой, дарить букеты, признаваться в любви. Могу убрать со своего пути этого школьника-переростка. Но ведь это не заставит тебя улыбнуться, Энн?
– болезненно скривился Дан, на минуту прикрыв полностью пустые глаза. Перевол взгляд мне за спину и коротко кивнул моему коллеге. А затем, больше не глядя на меня, вложил мне зонт в руку и отошёл.
– Мне очень жаль, Скрипка. Я искренне верил, что могу все исправить… Прости. Мне самое время исчезнуть…
Дверь ресторана закрылась, а я, пребывая в каком-то невообразимом шоке, даже позволила Оливеру проводить меня домой.
– Зонт на капоте авто не от тебя?
– спросила я, когда воцарилась нелепая пауза перед прощанием. Я больше не могла поцеловать Оливера даже в щеку.
– Я сразу тебе в этом признался, - тут же ответил бармен, словно ждал этого вопроса.
– Но тебе было проще поверить, что это я. Что это я хороший...
– Он… Он… - поперхнулась я словами, которые лежали на поверхности, но отчего-то не хотели выходить из меня.
Чернов плохой! Плохой!
И по идее я вообще не должна была в него влюбляться.
Но я влюбилась.
Влюбилась, когда он качал меня на коленях как маленькую.
Всего несколько минут и я пропала …
Так почему сейчас, когда он добр, нежен, внимателен и заботлив целых три месяца, я не могу позволить себе любить его.
Глава 48
Дан
Не могу сказать, что я счастлив, но однозначно одно, я горжусь собой.
Наконец-то, я поступил не как эгоист.
Наконец-то, я сделал что-то хорошее для неё, при этом понимая, что мне будет пиздец как хреново.
Арендованная тачка, аэропорт и билет Лондон-Москва.
И все это под истошные стоны умирающего сердца и громкие всхлипы плачущей души.
Лишь бы не сойти с ума!
Лишь бы как-нибудь вывезти жизнь без неё…
Но на другой расклад я не имею права.
Я её слишком ценю и уважаю, чтобы продолжать мучить…
Пусть сейчас и своей любовью, а не ненавистью.
Теперь у меня один путь - попытаться жить без Скрипки.
Наверное, знание, что она счастлива, что не одна, должно меня успокаивать, но в действительности оно только ещё больше разрушает меня и изнутри, и снаружи.
Всадил спасительную двоечку в стену и, продышавшись, рванул к самолетным трапам.
С каждым шагом гнулся все ниже и ниже к земле, ощущая непосильную тяжесть. Изводил себя красочными картинками, на которых смазливый блондинчик проводил мою Энн сначала до подъезда, потом до дверей квартиры, а там…
Что б его!!!
Но я как-то должен смириться, что он, а не я, будет любоваться её веснушками, заводить её непослушные прядки за ухо и снимать с её тонких ножек белые гольфики.
Сученыш!
Нет, в целом, я не злюсь на этого английского плейбоя…
Я ему тупо завидую…
У него, в отличие от меня, есть будущее с Энн и её доверие…
От одних только перспектив в мясо…
Но моим замшелым мозгам было мало такой терапии. Я прямолинейно пер в родной дом, словно нарочно целясь добить себя окончательно. Дома на меня всегда накатывало. В глухой тишине заброшенной фермы все чувствовалось с удвоенной силой.
Ярче… Больнее...
Поэтому и сейчас стоило мне только перешагнуть порог родительского дома, и я попал в настоящий ад.
Только вот не Энн была дьявол в нем, а я сама… Я сам организатор этого падение в преисподнюю. Я сам хладнокровно убил её любовь, заботу, нежность и преданность.
Дану Чернову и только ему принадлежит пуля, которая его и убила.
Вздрогнул, когда в дверь постучали.
Я знал, что это не она, но вот ждал именно её…
И только её.
Замер, а потом как в зад ужаленный заметался по гостиной, не то наводя порядок, не то пытаясь успокоить свои гудящие нервы.
– Пусть это будет она, - тихо молился я.
Но там была не Энн, а лишь друг обеспокоенный моим плачевным состоянием.
Почему плачевным?
Потому что, если бы не стыд перед самим собой, я бы давно затопил округу жгучими слезами.
Потому что подыхал… Потому что тосковал… Потому что любил...
– Пантера, ты как?
– обречённо спросил Пума, не очень умело пряча разочарование на лице. Ведь ещё неделю назад я обещал ему и вообще всем участникам “Dangerous”, что выкарабкаюсь из обреченности и приступлю к работе. Но тогда я и сам верил в это. Надеялся, что отвоюю Энн и буду не только петь, но и летать от счастья.
Не вышло…
Я понимаю, что только музыка вытащит меня из этой эмоциональной ямы, но пока не могу выйти на сцену, ярко освещенную софитами, потому что… сейчас слишком черно перед моими глазами, чтобы вообще куда-то двигаться.
– Очень не очень, - скривился я в подобии улыбки, при этом стуча ладонью по грудь, в которой все болезненно жгло.
– Может попробуешь ещё раз…
– Нет, - однозначно припечатал я и приготовился к очередной порции зубодробительной боли, которая не заставила себя ждать. Нервы завибрировали, вспоминая её слова: “Твоё время вышло, Пантера”. Тело вмиг покрылось липкой холодной дрожью, которая являлась показателем очередного эмоционального всплеска.
Чёртовы качели, где ты то смиряешься с текущим положением вещей и опускаешь руки, то делаешь стойку, планируя месяцами жрать землю, но застолбить сердце любимой.
Так я и катался с утра до вечера, делая прискорбный вывод: у нас с Энн слишком болезненные вводные, чтобы их попросту забыть и начать заново.
– Я привёз то, что ты просил… - отозвался Жека после паузы, которая очень была нужна мне.
Анестезия временем - все, на что я мог рассчитывать.
– Спасибо.
– Не за что, - учаственно сказал друг.
– Но объясни, зачем это тебе?
– Папа планировал это сделать ещё при жизни, а мне просто нужно что-то делать…
Чтобы не наложить на себя руки.
– Хоть это… - поспешно добавил я, чтобы не слышать свой внутренний голос.
Не знаю, насколько успокоил друга, но он одобрительно хлопнул меня по плечу и молча вышел во двор. Открыл капот своего массивного черного Tanka и выгрузил из него мой заказ, который изрядно испачкал обивку.
– Надеюсь, эта трудотерапия тебе поможет, друг, - обронил Пума.
– “Опасные” ждут тебя к выходным в Москве. Песня года. “Dangerous” в трех номинациях, помнишь?