Чтение онлайн

...Непонятно, как мы добрались до отеля - мы не раз нарушали правила, но не были оштрафованы, а гордые венцы, не слишком симпатизирующие нахалам, уступали нам дорогу. Мы забрали в "Сонате" вещи и я позвонила в Вальдбрунн, сообщив Рудольфу, что хозяева в полном составе прибудут примерно через час.

ЗНАМЯ, ГЕРБ и ТЫСЯЧИ ПОЦЕЛУЕВ

У небольшого бутика с трепещущими на стойках косынками и шарфами Майкл остановился.

– Нам необходимо знамя. Я мигом.

Через пару минут он вернулся, неся в поднятой руки, наверное, самый большой, самый яркий и самый дорогой платок, оказавшийся там.

– Ого!
– Я рассмотрела золотую метку на уголке с монограммой KD. Ты выбираешь лихо.

– Я точно знал, что нам надо. Здесь много алого и золотого, а целый угол - чистая лазурь. Специально, чтобы вписать наш девиз.
– Майкл бойко вписал "мерседес" в поток автомобилей.

– А что будет запечатлено на нашем гербе?

– Пиши.
– Майкл бросил мне на колени фломастер.
– Грация + Комедия + Фантазия + Героика + Искусство = Любовь... Еще тогда на здании оперного театра меня поразили богини искусства. В их союзе явно скрывалась формула любви. Смотри: Грация одаривает влюбленных тонкостью, нежностью, деликатностью, Комедия - весельем и доброй насмешливостью. Фантазия наделяет умением изобретать, преодолевать банальность и скуку магией обыкновенного чуда. Героика поднимает на пьедестал, делая любого пигмея смелым и сильным... Гармония искусства возносится над алгеброй бытия с её незыблемым сводом жизненных правил.

– Оказывается, все так прост - собираем все самое лучшее, что можно отыскать в человеке, да нет - в тысячах людей, сливаем с одну посуду - и любовный напиток готов!

– Нет, девочка моя! Кухня здесь не поможет. Все это произрастет само собой и рванется к жизни как весенний луг, стоит лишь взойти к солнцу. Солнцу настоящей любви.

Увлекшись своей теорией, Майкл вел машину настолько уверенно, словно совершал экскурсию по Москве.

– А капелька благоразумия разве помешает? При всем масштабе сразившего меня великолепного безумия я сознаю, что мы едем не на дачу Артемьевых. И, конечно, не в Вальдбрунн.

– Ох, верно! Мне тоже показались странными эти указатели на дорогах. Пишут не разберешь что...
– Майкл покосился на меня.
– Ну, теперь-то ты веришь, что я в самом деле свихнулся? Никогда не молол столько выспренной чепухи... Не знаешь, это Героика или Искусство?

Майкл недоуменно огляделся:

– Куда мы попали, Дикси?

Мы выехали за город совсем в другом месте. Потом долго петляли в поисках нужной дороги, заправляли бак, разворачивались и крутились на одном месте. Гоняли блестящего шустрого жучка с откинутым капюшоном ребристой крыши и плещущим у ветрового стекла "знаменем" через канавы, железнодорожные мостки, и внезапно остановились, уткнувшись в стаю белых гусей, с гоготом и всплесками крыльев переходящих деревенскую улицу.

Гуси прошли, покрикивая где-то сзади, а мы продолжали стоять, словно застывший на киноэкране кадр. Майкл уткнулся лбом в брошенные на руль кисти, я расслабилась в высоком кресле, устало закрыв глаза. Над нами шумела листва, какая-то велосипедистка, затормозившая у обочины, громко рассказывала приятельнице про наглость продавщицы.

– Это не к вашим ногам, фрау, говорит она мне и убирает голубенькие туфельки с бантиками. Вообрази, - она решает про мои ноги!

Покосившись в сторону, я увидела тяжелый, обтянутый шортами зад, поглотивший сидение приткнувшегося к тротуару велосипеда и спину в цветастой трикотажной майке с глубокой бороздой от врезавшегося в телеса бюстгальтера. У сторожившего перекресток клена оказалась медно-бурая листва. В тон отросших кудряшек Артемьева.

– Микки, - тихо позвала я, коснувшись детского завитка на его виске. Хочешь, я поведу машину?

– Поцелуй меня...
– прошептал он, не повернув головы.

Я прикоснулась губами к уху, шее под ним, скользя по колючей щеке к носу и испуганно вскрикнула, охваченная кольцом его рук.

– Пожалуйста, не оставляй меня. Ни на минуту не оставляй... Я никогда так не боялся, Дикси...

Я зажала его рот губами и мы провалились в другое измерение, отгоняя сопутствующий счастью страх потерь...

Есть две категории полицейских - покровителей и преследователей влюбленных. Этот оказался из первой. Деликатным покашливанием вернув нас к реальности, он рассмотрел права Майкла и со значением козырнул, возвращая их. А затем подробно объяснил мне дорогу. Отъезжая, я видела в зеркальце, как он сгреб затылок, сдвинув на лоб фуражку - ну и озадачили мы его: русский за рулем новенького "мерса" в компании французской красотки, катит в бывшую баронскую усадьбу, спутав начисто направление.

В доме хозяев ждали. У ворот навытяжку, руку под козырек, встречал машину начальник охраны, а у парадных дверей замка стоял Рудольф в праздничном мундире. Было около семи часов вечера и солнце едва сдерживалось, чтобы не скрыться за холмы, одарив нас последними лучами. Я окинула взглядом знакомый пейзаж, отметив перемены: лужайки пострижены, на клумбах пышно цветут малиново-розовые кусты бегоний, лестницы очищены от бурьяна, а по лесам, покрывавшим холмы прошлось дыхание осени, оставив тут и там желто-бурые мазки.

– Смотри, какой странный закат... Словно солнце прячут в черный ящик, - сказал Майкл, встав рядом.
– А оно сопротивляется, приветствуя нас.

Темная, тяжелая туча, распластавшаяся над горизонтом, давила солнце, стремясь загнать за верхушки холмов. И в последний прощальный момент оно послало отгоревшему дню пучок ярких, протянутых нам лучей. Золотые полосы веером лежали на сизой туче, пронизывая воздух каким-то ненастоящим, театральным светом.

– Как на картинке, - деликатно заметил Рудольф.
– Извольте следовать в большую столовую, ужин ждет. Багаж поднят в комнаты хозяев.

Мы переглянулись, - неужто и впрямь безумие продолжается?

В нарядном зале с четырьмя высокими окнами преобладали винно-вишневые тона. Шелковые обои, бархатные шторы и обивка мебели, очевидно, недавно обновлялись, сохранив изначально заданный стиль. Стол под белой скатертью длиной не менее трех метров накрыт на две персоны. Искрящиеся серебром и хрусталем приборы возвышались на противоположных концах вытянутого прямоугольника, по центру которого шла соединительная линия из вазонов с гранатовыми георгинами и пятисвечными подсвечниками. Прямо над столом насквозь играла алмазным сиянием тяжелая гроздь люстры.

Майкл остановился в дверях, растерянно оглядев парадное великолепие своей столовой.

– Пожалуй, мне стоит переодеться, - наконец заметил он.

– Мне тоже. Только придется попросить радиотелефон, чтобы хоть как-то переговариваться во время трапезы.

...Я заняла комнату, уже знакомую по предыдущему визиту. Майклу были отведены апартаменты рядом. Мы чинно разошлись по своим покоям, обменявшись за спиной Рудольфа тоскливыми взглядами.

Я раскрыла дорожную сумку. Собственно, кроме ночного белья, плаща и нарядной блузки, у меня ничего не было. Но блузка претендовала на многое. Возможно, она взяла бы на себя смелость заменить вечернее платье в шикарном ресторане, если бы представилась такая необходимость. Черный обтягивающий бархат закрывал левую руку и плечо, оставляя праву часть обнаженной. Игривая асимметрия, намекающая на незавершенность процесса раздевания. Правда, моя узкая юбка из плотной шерсти не очень подходила к верху, но не будем же мы, право, танцевать...

Расчесывая волосы и подкрашивая губы, я избегала смотреть в глаза своему отражению - так же, как и Майкл, я боялась потерять вселившееся в меня безумие.

В столовой незнакомый стройный официант суетился над нашими приборами, переставляя их в центр стола.

– Благодарю, вы очень любезны, - двинулась я к фрачной спине и остолбенела, - из "декора" крахмальной белой рубашки и фрачной пары с надлежащими деталями атласного жилета и белой "бабочки", на меня смотрело лицо Майкла. Сумасшедшего Микки. До смешного, до хохота, до спазмов в животе мне нравилось это носатое лицо в живописных бронзовых кудрях, эти дрогнувшие и замершие губы и глаза! У Микки были каштановые глаза увидавшего свою хозяйку сеттера.