Следы апостолов
Шрифт:
«Дорогой друг», — начал он все еще дрожащей рукой, но передумал и, оторвав обращение, продолжил более сдержанно. «Ваше предложение совершенно неожиданно и неприемлемо для меня, так как ломает все наши предварительные договоренности. Вы требуете невозможного! Удвоить сумму я не могу по обстоятельствам, от меня не зависящим. Прошу вас внять голосу разума и, проявив порядочность, произвести завтра обмен в соответствии с первоначальным договором. С нетерпением буду ждать вашего решения в условленном месте. И помните, я действую во имя…» Тут пан Бронивецкий задумался. Писать о том, что действует он во имя и по поручению церкви, означало раскрыть третьим лицам тайну его миссии, а значит — нарушить клятву, данную под страхом отлучения. «Нет, — решил он, — достаточно: на этом — точка». Решительно зачеркнув начатое предложение, пан Бронивецкий сложил листок вдвое и, воспользовавшись тем же куском скотча, осторожно прикрепил его под скамьей, после чего быстро покинул костел в еще большем волнении, нежели часом ранее, когда он вошел под его своды.
До самого рассвета он проворочался с боку на бок, так и не сомкнув ни на минуту глаз. Утром, едва дождавшись, когда двери храма откроются для прихожан, Ежи Бронивецкий одним из первых вошел в костел и, уже не таясь, сразу направился к заветному месту, где и нашел ответ на свое вчерашнее послание. На этот раз автор записки довольно грубо дал понять, что вступать в обсуждения не намерен. Он требовал немедленного решения, иначе передаст документы другому человеку, который уже вышел с ним на связь и не собирается мелочиться.
Ежи понял, что его самые худшие ожидания оправдались. Надо платить и платить немедля. Он попросил три дня на поиски денег, не имея ни малейшего представления, где их можно взять в такой короткий срок. Даже если он напишет куратору и изложит ему суть дела, пройдет не меньше недели, пока в Ватикане примут решение. Ежи нисколько не сомневался — решение будет положительным. Однако у него не было уверенности, что оно будет своевременным. Своего агента он знал плохо, вернее, он его совсем не знал, доверившись мнению одного из краковских знакомых, у которого этот человек нелегально работал около года уборщиком в мясном цеху. Пану Бронивецкому стоило немалых усилий разыскать его в Несвиже. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, с кем имеешь дело. «Мошенник», — подумал тогда Ежи, глядя в оловянные глаза своего будущего подручного. То, что, по сути, предстоит совершить кражу, его, похоже, нисколько не беспокоило. По опыту пан Бронивецкий знал, что такие люди не считают нужным ограничивать себя рамками морали. Их интересует только цена, которую они сами и назначают. В Ватикане цену нашли приемлемой, и Ежи получил добро на ведение дальнейших переговоров, которые вскоре завершились договоренностью сторон. Согласно этим договоренностям, одна сторона принимала на себя обязательство похитить из дома старика Юркевского погребец с документами и осколком камня, а другая — оплатить эти неправедные труды.
И вот теперь договор был вероломно нарушен, что ставило пана Бронивецкого перед непростым выбором.
Дело в том, что сколько-нибудь близких знакомых в Несвиже у Ежи пока еще не было. Круг его общения ограничивался двумя-тремя людьми, чьи финансовые возможности не позволяли рассматривать их как возможных кредиторов. Рассчитывать на помощь ксендза Тадеуша тоже не приходилось. Правда, оставался еще один человек, с которым Бронивецкого связывали хоть и непродолжительные, но вполне дружеские отношения. Кроме того, Ежи не сомневался, что у того водятся деньги, да и предлог для визита не надо было выдумывать.
Знакомство произошло на форуме одного из исторических обществ, где пан Бронивецкий регулярно появлялся, чтобы непосредственно увидеть живой отклик на свои статьи по истории Речи Посполитой и Княжества Литовского. Оказалось, что новый знакомый живет в Несвиже в соседней Беларуси. С тех самых пор, когда Ежи узнал о несвижском периоде жизни их семьи, он испытывал неодолимое желание там побывать. Однако поводов не находилось. Нового знакомого звали Григорием. Он интересовался родом Радзивиллов и, кажется, заметно преуспел в его изучении, несмотря на то, что не имел исторического образования. Какое-то время они обменивались информацией и общались исключительно посредством интернета. Пан Бронивецкий, пользуясь редкими оказиями, передавал Григорию книги, а тот, в свою очередь, присылал ему переводы статей, выходивших в Беларуси, и материалы своих исследований, которые содержали сведения отнюдь не безынтересные, впрочем, и не бесспорные с точки зрения исторической науки. Ежи находил для себя в этом знакомстве определенные выгоды. Может быть, они не были столь очевидны на первый взгляд, но вполне могли оказаться востребованными в будущем. Так продолжалось около двух лет, пока однажды братьям иезуитам не понадобилась его помощь…
Именно к Григорию и отправился вечером пан Бронивецкий подгоняемый надеждой на быстрое решение стоящей перед ним задачи и даже не предполагая, каким странным образом будут развиваться для него дальнейшие события.
Покинув свой номер и спустившись по лестнице в холл, он уже собирался направиться к выходу, когда вдруг услышал за спиной:
— Пан Бронивецкий, кажется?
Он резко обернулся, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.
— Капитан Островский, — человек развернул перед носом Ежи удостоверение, — уголовный розыск.
22
Адам и предположить не мог, что убийство двух полицейских приблизит страшную акцию по уничтожению еврейского гетто в Несвиже.
— Ты почему не доложил, что грохнул в Нелепово двух полицаев, — орал на Адама командир, оторвав зама по «Д» от лекции, — твоя ведь работа! Теперь из-за тебя сорвана операция по спасению шести еврейских врачей и их семей! Ты же знаешь, что отряд пополняется, готовится к серьезным боям, и медицинские кадры у нас на вес золота! Да и спасать там больше некого. Всех похерачили, оба сектора: и рабочий, и тот, с которого одна дорога — на тот свет. — Шмель слегка успокоился. — Нет их больше. Всех бы мы все равно не спасли, но докторов мы обязаны были выцарапать из гетто. Где мне теперь прикажешь эскулапов брать? Думаешь, Москва мне их на парашютах с неба накидает?
— А причем тут евреи к полицаям? — оправдывался Адам. — Да и подумаешь, двух фашистских шавок приморил, так — мелочь. Я сразу хотел доложить, но потом из-за этой чертовой контузии все из головы вылетело. Виноват, товарищ командир.
— Ладно, иди, проводи занятия, — отпустил Адама командир, — и помни на будущее — о любых своих действиях немедленно докладывать мне лично. Какими бы незначительными они тебе не показались. Время такое, что любая мелочь может повлечь за собой огромные неприятности. Все понял?
— Так точно, — ответил раздосадованный Адам.
— Кругом! Шагом марш! — отпустил подчиненного Шмель.
Гетлинг допросил оставшегося в живых полицая на следующий день. Всю ночь взятый под стражу арестант провел в раздумьях: оставят ли его в живых или расстреляют за головотяпство. Придя к выводу, что в любом случае сначала состоится допрос, на котором ему придется выложить все, как на духу, страж немецкого порядка стал придумывать историю, которая, по его мнению, помогла бы выйти из ситуации с наименьшими потерями. Буду валить все на евреев, решил арестант. Ведь даже родной батька всегда говорил, что они во всем виноваты, а немцев даже и убеждать в этом не надо, и так видно, как они к жидам относятся. Скажу, что стрелявший был из Несвижского гетто, поди докажи, как там было на самом деле. А попросят опознать — укажу на первого пейсатого, мне больше поверят.
Рассказ полицая Гетлинг выслушал с недовольной гримасой на лице. «Какая разница, как там все было на самом деле, — решил он. — Не немецких же солдат убили, в конце концов, а двух никчемных славян, заменить которыми потери в полиции не составит никакого труда. По мне, так пусть бы они сами тут перебили друг друга, нам меньше работы. А с евреями — с этими пора бы уже и поторопиться, а то я тут совсем нюх потерял, пьянствуя с этим Штольбергом и слушая его байки о местной нечисти. Какие к чертям собачьим черные дамы, когда от еврейской черноты в глазах рябит? Все! Достаточно! Пора брать себя в руки и заканчивать с этими ежедневными философскими посиделками в кабаке. От всех этих никчемных разговоров до алкоголизма один шаг. Скоро совсем умом тронусь в этом тылу, размышлял Гетлинг по дороге с гауптвахты до места службы в комендатуре Несвижа».
Войдя в свой кабинет, гауптштурмфюрер выпил стакан воды из стоящего рядом с бюстиком фюрера графина, набрал номер телефона барановичского начальства и изложил свои соображения по поводу сложившейся в его районе еврейской ситуации. На другом конце провода ситуацию быстро приняли к сведению, пообещав Гетлингу, что в течение суток в Несвиж прибудет давно готовая для решения еврейского вопроса айнзацкоманда СД. И так уже парни без дела засиделись, подытожило начальство и положило трубку.
Лотар открыл сейф, достал оттуда графин коньяка, плюхнул в бокал примерно сто грамм напитка, согрел содержимое в горячей ладони, поднес к носу, понюхал и, немного подумав, добавил еще чуть-чуть. «Вот это выпью и хватит, — подумал он. — Завтра разберемся с этим рассадником мирового зла, а после этого сразу же подам начальству новый рапорт с просьбой отправить меня обратно на фронт. Что евреев, что клопов душить — одно и то же. А настоящий противник — он там, на передовой».