Сломанная тень
Шрифт:
– Погодите тут! Вернется народец, тогда в комнату перенесем.
– А где все?
– На отпевании! Эх, грехи наши тяжкие! Двоих сразу провожаем! Софья-то Лукинична тоже преставилась.
– Софья Лукинична? А с нею что случилось?
– Сказали, от болезни померла, но слух прошел… – Филипп Остапович перешел на шепот, хотя в доме, кроме него и Пантелейки, никого не было: – Отравили! Зря вы, Денис Кондратович, сюда вернулись! Нехорошие здесь дела! Ну да что уж теперь… Может, горилочки? – игриво подмигнул швейцар.
– Тащи!
Филипп Остапович отправился на кухню. Прибежал Пантелейка, обрадовался, увидев свой альбом.
– Учиться тебе надо! – сказал Денис, листая альбом. – Талант талантом, ремесло ремеслом. А вот этот дом мне нравится! Отлично! Просто отлично! – похвалил Денис работу, которой уже любовался два дня назад. Всего два дня! А сколько всего произошло! Перед Денисом промелькнули встреча с Роосом, маскарад, проклятый дом на Средней Мещанской. Батюшки! Да это он и есть!
– Пантелей! А я знаю, где этот дом! Ты его с натуры рисовал?
– С натуры!
– А как же ты ночью туда попал? Это ж далеко…
– Дядько Пилип послал! Запомнить, где офицер живет…
– Давно это было? – дрогнувшим голосом спросил Угаров.
Казачок замолчал, в испуге закрыв рот руками. То был их самый большой с Остапычем секрет! Но поздно! Угаров все уже понял! Не крал Тихон второй мешок! Со спины Филиппа Остаповича этот мешок свалился, когда швейцар кастетом по голове получил. Вот на кого Тихон хотел указать!
Но почему швейцар убил Тучина? Эту мысль Денис не успел додумать…
– А вот и чай! Звиняйте, шо задержался! Кипятил, шоб погорячей. Сахарок тоже имеется. И, само собой, горилочка. – Филипп Остапович разлил жидкость по кружкам. – Ну, за вас! Говорят, это вы Тихона прикончили?
– А вы, говорят, Тучина убили!
Швейцар мельком взглянул рисунок в альбоме, потом – на потупившегося Пантелея, помрачнел, крутанул шеей так, что хрустнули позвонки, и тихо признался:
– Я! И остальных тоже я! И сына своего – тоже я!
– Какого сына?! – изумился Денис.
– Позвольте представиться, – швейцар встал. – Отставной майор Ярош Михаил Константинович.
– Боже! – Денис в ужасе прикрыл рот рукой.
– Если не верите, могу документы…
– Как… Как вы сына-то смогли?
– Лучше бы никогда у меня сына не было! Шесть лет, как в школу подпрапорщиков его отправил, домой носу не казал. Письма писал раз в полгода. Мать убивалась, а весной занемогла. Любила Костика очень. Остальные наши детки в детстве от скарлатины померли. Четверо у нас с Дариной было. Написал сыну: «Приезжай хоть попрощаться». Явился не запылился. Вдрызг пьяный. Утром захожу на конюшню, а Костик там… – Ярош помолчал, подыскивая слова: – своего денщика окучивает. Я саблю из ножен – и обоих на месте! Стыд и срам! Позор несмываемый! Дарина тем же вечером скончалась. Вместе их и схоронил.
На шее Костиной медальон обнаружил: «От В. Лаевского с любовью». Ну и написал этому Лаевскому все, что я про ихнюю любовь думаю! А потом так решил: эта сволочь по земле ходить не должна! Поехал в монастырь за благословением…
– На убийство? – не сдержался Денис.
– На убийство! А что? На войну ж благословляют! А содомитов убивать – святое дело, так в Писании сказано, почитай на досуге! Но настоятель мне в благословении отказал. «За сына грех отпущу, сам ты его породил, сам вправе и убить. А что до Лаевского – его жизнь императору принадлежит. К нему и ступай, только сперва убедись, вдруг Лаевский ни при чем? Вдруг он какой-нибудь девице медальон подарил?»
Тогда-то я маневр свой разведывательный и задумал! Прихватил с собой пашпорт Филиппа Подопригоры – есть у меня такой крестьянин. В Петербурге отыскал дом Лаевских, подкупил швейцара, чтобы место освободил, и поступил на службу. Очень, кстати, вовремя! Как раз на Костины сороковины Владимир собрал своих выродков-дружков. Впускал я их по паролю «Дама треф». Всех в лицо запомнил. Господи! Сколько же их, содомитов! Я и не предполагал! Сижу, думаю, как завтра к императору пойду, а тут еще один. Опоздавший! Знаешь кто?
– Великий князь?
– Во-во! Такие дела! Понял я: бесполезно к императору обращаться. Самостоятельно решил действовать. Как кто из них в гости к Лаевскому заходит – я его до дома провожаю, осматриваюсь. Если занят – Пантелейку посылаю, чтоб проследил.
«Вот зачем рисуночек! – понял Угаров. – Читать мальчонка не умеет, чтоб с улицей не ошибиться – зарисовывал!»
– А ночью надеваю монашескую одежду…
– Но Тучина-то за что? – перебил Угаров. – Он вашего Костю знать не знал! А на сороковины мы еще в Италии были!
– Тучин твой тоже содомитом был! И если хочешь знать, на него сам Господь указал. Марфушиными устами! Пятый, мол! Пятый! Да ты и сам помнишь! – Михаил Константинович тяжело вздохнул и вдруг пристально посмотрел на Дениса.
Тот отвел взгляд. Неожиданное озарение грозило ему смертью. Единственный шанс спасти жизнь – тянуть время до возращения Лаевских. Или прихода Тоннера! Он ведь утверждал, что вычислил убийцу!
А вдруг ошибся?
– Фили… Михаил Константинович! Вы письмо сегодня получили?
– Письмо? Какое письмо? – удивился Ярош. – Никто из родичей не знает, что я здесь.
Увы! Ждать помощи от Тоннера не стоит. Ярош словно прочитал мысли Дениса:
– Что ж делать-то с тобой? Ты ведь не содомит?
– Нет!
– В Христа веруешь?
– А как же!
– А в святую Троицу?
– Конечно!
– Перекрестись!
– Пожалуйста!
– Ладно, живи покуда. Мне с тобой лясы точить некогда! Шестой дожидается!
– Какой шестой?
– Марфуша сказала, в час к могиле Баумгартена придет очередной голубчик…
В час? Тоннер? Неужели шантажистка Марфуша?
– Поклянись, что не выдашь!
– Клянусь! – пальцы Дениса сами собой скрестились за спиной.
– Не верьте ему, дядя Пилип! – закричал Пантелейка. – Врет он! Пальцами вот так сделал!
Черт! Забыл Угаров, что мальчишка у него за спиной! Господи, где же Лаевские?
– Значит, не казак, – выдохнул Михаил Константинович. – Казак с товарищами не лукавит. – Ярош достал из кармана струну. – Молись, раб Божий Денис! И я за тебя помолюсь!