Чтение онлайн

Оказалось, что Теренс жила в Новой Зеландии уже пять лет. Вооружившись знанием стенографии и машинописи вкупе с шестью рекомендательными письмами, одно из которых было написано самим верховным комиссаром в Лондоне и адресовано лично Флоренс Рубрик, она отправилась на поиски счастья в Южное полушарие. Миссис Рубрик сразу же наняла ее на работу, и она поселилась в Маунт-Мун, но ей довольно часто приходилось выезжать в Веллингтон, где у ее работодательницы была квартирка рядом с парламентом. Аллейн подумал, что, забравшись на другой конец света и очутившись среди незнакомых людей, она неизбежно должна была страдать от одиночества. Урсула и Фабиан подружились еще на пароходе, Дуглас Грейс еще не вернулся со Среднего Востока, а миссис Рубрик не вызывала у нее ни симпатии, ни уважения. Понятно, что она чувствовала себя неприкаянной.

Со временем миссис Рубрик стала посылать ее с поручениями к своему мужу. «Эти данные по переоценке я хотела бы процитировать в своем выступлении, мисс Линн. Их надо представить в сравнительном виде. Пройдитесь-ка по ним с моим мужем. Скажите ему, что мне надо что-нибудь простенькое, но чтобы в самую точку». И Теренс Линн стала трудиться вместе с Артуром Рубриком в его кабинете. Вскоре она обнаружила, что может облегчить ему работу, доставая с полок книги и записывая под диктовку. Аллейн представил, как эта изящная девушка тихо движется по кабинету или сидит за столом, а мужчина в кресле чуть задыхающимся голосом отливает словесные пули, которыми его жена будет разить своих политических противников. Со временем Теренс поняла, что с помощью одной-двух подсказок Артура Рубрика она сможет изготовлять подобные статистические боеприпасы самостоятельно. Она любила четкие формулировки и старалась находить точные слова, помещая их в нужное место. Он, как выяснилось, тоже. Они невинно забавлялись, стряпая всю эту писанину для Флоренс, но она никогда не воспроизводила ее дословно.

— Она расклевывала записи, как сорока, — отметила Теренс, — а потом пересказывала их с массой повторений, с выкриками, которые сопровождала ударами кулака в ладонь. «В тысяча девятьсот тридцать восьмом году, — восклицала она, отбивая ритм кулаком. — Заметьте, в тысяча девятьсот тридцать восьмом государственный доход от этих владений составлял три с четвертью миллиона. Три с четвертью миллиона. Три с четвертью миллиона, господин спикер, вы не ослышались…» И она была абсолютно права. На слух это воспринималось гораздо лучше, чем наши гладкие, причесанные фразы. У нее хватало ума их избегать. Они появлялись только в текстах, предназначавшихся для печати. В печатном виде они выглядели эффектнее.

Именно журналистская и литературная работа сблизила мужа Флоренс с ее секретаршей. Один еженедельник попросил Флоренс написать статью о фермерских женах. Она была польщена и озадачена. Придя в кабинет, она долго распространялась о красоте и важности домашней работы. Она утверждала, что жизнь фермерской жены поистине прекрасна, поскольку посвящена первоосновам человеческого существования (подчас она сооружала и не такие фразы). «Благородная жизнь, — не унималась Флоренс, звоня в колокольчик, чтобы вызвать Маркинса, — она посвящена…» Но эти пышные фразы никак не соответствовали реальной жизни фермерш, чей рабочий день продолжался четырнадцать часов и был соизмерим разве что с трудом каторжника. «Напишите что-нибудь подходящее, мисс Линн. Артур, дорогой, помоги ей. Мне бы хотелось подчеркнуть святость женского труда в сельской местности. Одна, без всякой помощи. Просто какой-то матриархат». Вошедший Маркинс принес ей чашку с бульоном, который она обычно пила в одиннадцать часов. Флоренс стала расхаживать по комнате, потягивая бульон и бросая бессвязные слова: «истинное призвание… величие… наследие… верная спутница жизни». Потом ее позвали к телефону, но, остановившись в дверях, она успела скомандовать: «За дело, вы оба. Артур, дорогой, побольше броских выражений, но не слишком заумных. Что-нибудь свежее, естественное и эффектное». Помахав им рукой, она удалилась.

Статья, которую они написали, была откровенной ересью. Стоя у окна, они смотрели на горные цепи, отливавшие на солнце бледной голубизной.

— Когда я смотрю на все это, мне кажутся смешными слова о том, что мы «вдохнули сюда жизнь и принесли цивилизацию», — сказал Артур Рубрик. — Мы всего лишь ползаем по поверхности нескольких гор и ничего нового не привнесли. Здесь по-прежнему первозданный мир, еще не слишком загаженный людьми и овцами. Почти такой же, каким он был до появления человека на земле.

Потом он добавил, что, видимо, поэтому никто так и не сумел достойно написать об этой земле. Можно писать о человеческих существах, паразитирующих на ее поверхности, но современный стиль не соответствует твердым камням этой равнины. Здесь нужны какие-то забытые и нестертые выражения, будоражащие кровь, как терпкий весенний ветерок, что-то сравнимое со стилем Елизаветинской эпохи. Из этого разговора и возникла идея написать о плато что-нибудь в стиле Хеклота [10] и его «Заморских путешествий».

— Звучит несколько высокопарно, но для него это была своего рода игра, — объяснила Теренс. — Мне кажется, ему удалось передать красоту этой земли. Но это была всего лишь игра.

— Восхитительная игра, — заметил Аллейн. — Так что же он написал?

— Пять эссе, которые он много раз переделывал, но так и не закончил. Часто он плохо себя чувствовал и не мог писать, а когда ему становилось лучше, всю его энергию поглощали дурацкие задания миссис Рубрик. Он изнурял себя, сочиняя ей речи и таскаясь с ней на все эти собрания и вечеринки, вместо того чтобы нормально отдыхать. Он панически боялся признаться своей жене в недомогании. «Не хочу ее лишний раз огорчать, — говорил он. — Она ведь так добра ко мне».

— Она и была доброй, — объявила Урсула. — И бесконечно заботливой.

— Это была не совсем забота, — уточнил Фабиан. — Скорее терпеливое покровительство.

— Я так не считаю. И он не считал.

— Он так не считал, Тери?

— Он был удивительно ей предан. Все время повторял: «Она так добра и великодушна». Но быть объектом подобного сочувствия очень несладко. И потом…

— Что потом? — переспросил Фабиан.

— Ничего. Это все.

— Но ведь это не совсем все? — настаивал Фабиан. — Что-то ведь произошло. Какое-то событие. Что его тревожило в последние две недели до ее смерти? Он явно был чем-то обеспокоен. Чем?

— Он чувствовал себя не в своей тарелке, — уступила Теренс. — Подозревал, что за его спиной что-то происходит. Миссис Рубрик была заметно расстроена. Теперь-то я знаю, что из-за Клиффа Джонса и Маркинса. Думаю, она ничего не рассказала о них мистеру Рубрику, ограничившись туманными намеками на неблагодарность и разочарование. Это было в ее манере — говорить, что ей не на кого опереться и она вынуждена все делать одна. Он обычно выслушивал это молча, прикрыв рукой глаза. В такие моменты мне хотелось ее убить.

В комнате воцарилась напряженная тишина.

— Обычное преувеличение, — нарушил ее Фабиан. — Я и сам часто говорил, что ее убить мало. Не сомневаюсь, дядя немало страдал от этих тонких намеков.

— Да, удары попадали в цель, — подтвердила Теренс.

Последовало долгое молчание. Аллейн понял, что мисс Линн дошла до того момента, который предпочла бы скрыть от окружающих. Неодобрение всего происходящего, которое постоянно проскальзывало в ее поведении, сейчас стало особенно очевидным. Сжав губы, она бросила быстрый взгляд в сторону скрытого темнотой Аллейна и снова заработала спицами, давая понять, что разговор окончен.

— Странно, — вдруг произнес Фабиан. — Мне почему-то казалось, что в последнюю неделю Флосси слегка кокетничала с дядей Артуром, даже проявляла некоторую игривость, что было для нее совершенно нехарактерно. Кто-нибудь это заметил?

— Фабиан, дорогой, тебе не угодишь, — подала голос Урсула. — То ты упрекаешь тетю Флоренс за недостаток внимания к дяде Артуру, то удивляешься такому вниманию. Как она должна была вести себя, чтобы завоевать твои и Тери симпатии?

— Сколько ей было лет? — выпалил Дуглас. — Сорок семь, не так ли? Я хочу сказать, что для своего возраста она была чертовски живой. То есть я имею в виду… я думаю…