Чтение онлайн

— Жить хочешь — не шевелись.

— Не хочу, суки, — прошамкал Антон.

Видимо, он сильно разбил лицо, когда падал. Вокруг собралось не меньше десятка немцев, все в камуфляжных куртках, с автоматами. Двое, видимо, разбирающиеся в медицине, разрезали на нем валенки, перевязали прострелянные ноги.

На перебитую кость наложили шину — предусмотрительные сволочи — готовые шины с собой возят. Затем обработали, перевязали бок и руку, куда тоже угодили пули.

— Хлебнешь, парень? — подмигнул крепкий рыжий фриц, доставая фляжку.

— А чего бы перед смертью не глотнуть, — отозвался Глухов.

— Не торопись на тот свет. Придет время, все там будем.

Антон сделал несколько глотков чего-то крепкого и вернул фляжку.

— Спасибо. Хорошо по-русски говоришь. Где научился?

— Пришлось пожить года три в вашей засранной России. Посмотрел, как вы там существуете. Ну и за кого ты воевал, умирать собрался? За вашу грязь непролазную и драные лапти?

— Бойкий ты, рыжий. А, наверное, обосрался бы, если б нас местами поменять.

— Не наглей! — Немец наступил на перебитую лодыжку, и Антон невольно вскрикнул от острой боли, прожигающей все тело до мозга.

— Могу еще разок нажать, хочешь?

Но Глухов намертво прикусил губы. Страх куда-то ушел.

Стоявшие в кружок немцы рассматривали его винтовку, считали зарубки, в голосах слышалась злость. Подошел кто-то еще и пнул Антона, а рыжий, по-прежнему улыбаясь, проговорил:

— Сорок наших ребят угробил. Ну теперь жди благодарности.

Антона долго куда-то везли. Тряска мучительно отдавалась в перебитой ноге, повязка и шина сползли. Он чувствовал, как из обеих ран на левой ноге снова вытекает кровь и мутится, слабеет сознание. Когда выгружали, немцы обнаружили, что снайпер истекает кровью, и наложили свежую повязку. В каком-то помещении его пытались допрашивать: сколько снайперов действует в его полку, где они устраивают засады, много ли в ротах боеприпасов.

Глухов что-то бормотал в ответ, язык ворочался с трудом. Что хотели узнать, немцы от него не услышали. Кто-то снова крутнул перебитую в лодыжке ступню. На этот раз боль, как гвоздем, проколола сердце. Была она совсем короткой, как вспышка, и Антон сразу потерял сознание.

Полковник, руководивший допросом, безнадежно махнул рукой и собрался уходить.

— Заканчивайте, — поморщился он, когда Глухову снова крутнули почти оторванную лодыжку, и он закричал, в очередной раз теряя сознание.

— Как с ним прикажете поступить, господин полковник?

— Накормить, обласкать за то, что он взвод наших солдат на тот свет отправил.

— На прикладе есть зарубки подлиннее, — подсказали полковнику. — Шесть штук. Это наверняка офицеры.

— Добавьте к ним седьмого — командира дивизиона. Опытный был снайпер, заканчивайте с ним. Расстреляйте или сожгите в мусорной яме! Он мне надоел. Все. Доложите позже, кого планируете на должность командира дивизиона.

Антон Глухов принял свою смерть в воронке от бомбы, где уже лежали два промерзших трупа: босой красноармеец в рваной гимнастерке и женщина в старом пальто и резиновых ботах. Его бросили на окоченевшие тела, наверху что-то зашипело, и огнеметная струя погасила в глазах Антона то, что он хотел увидеть в последнюю секунду: лица детей, жены, матери. Горючего не пожалели, и дым от горевших тел, одежды и обуви потащило в небо.

Немцы постояли на краю ямы, кто-то сделал фотографию. В карманах уже мертвого русского сержанта вдруг захлопали оставленные в спешке патроны. Немцы шарахнулись прочь и принялись ругать какого-то Пауля, который не обыскал как следует русского.

— А если бы у него граната в кармане осталась? — кричал на Пауля кто-то из коллег.

— Граната — это плохо, — ответил виновный. — Тогда пришлось бы хоронить кого-то из наших, может, и не одного, а земля мерзлая.

— Андрей Ермаков тут есть? — кричали от входа.

— Есть, — отозвался Андрей. — Чего надо?

Ему не хотелось вылезать из глубины санитарной землянки, где пахло гниющими ранами и было душно, но с Волги дул пронизывающий ветер, обещавший сильный мороз.

— Вылезай сюда, разговор есть.

Андрей подумал, что его вызывают в полк, но дело оказалось куда хуже. Земляк, служивший с его младшим братом Никитой, каким-то чудом отыскал Андрея и рассказал о его гибели.

— Какая служба? — не понял Ермаков. — Никитке всего шестнадцать лет было, семнадцать в феврале стукнет.

Красноармеец, лет тридцати, с загипсованной рукой, свернув с его помощью цигарку, вздохнул:

— Не стукнет ему семнадцать. Убили Никиту неделю назад.

— Рассказывай, не тяни жилы, — крикнул Андрей.

Оказывается, в конце лета Никита ушел с комсомольским набором в железнодорожный мостостроительный батальон. Непонятно, в каком качестве — вольнонаемного или рядового бойца. Когда восстанавливали мост через Ахтубу, налетели «юнкерсы» и сбросили несколько бомб.

Никиту сорвало взрывной волной с опоры, где он работал, и швырнуло на лед. Лед был еще слабый, но выдержал удар, лишь растрескался. Контуженный, с переломанными ногами, братишка лежал до утра, пока его не увидели.

— Он уже весь обмерз, — рассказывал боец-железнодорожник. — Едва дышал, голова разбита, ноги сломаны.

— А чего вы его сразу не достали? — Андрей тоже раскуривал самокрутку. В разные стороны яростно летели искры. — Струсили?

— Брось! Мы своих никогда не бросаем. Ночью это было, бомбили нас крепко. В бытовку бомба шарахнула, сразу шестерых в куски разнесла.

— Плевать мне на вашу бытовку. Почему Никиту не достали?

— Я тебе рассказываю, а ты слушать не хочешь, — разозлился раненый железнодорожник. — У всех нынче горе. Так вот, бомбили сильно, лед во многих местах треснул, а льдину с Никитой вниз отнесло. Думали, утонул.

— А он весь переломанный замерзал, вас ждал, — угрюмо огрызнулся Андрей.

— Подобрали его утром, помощь оказали, в госпиталь понесли. Он по дороге про тебя рассказал, что в Сталинграде воюешь. Просил передать, как все с ним случилось, а матери ничего не говорить. Погиб, и все.

— Так он в госпитале умер?

— В тот же день. Легкие отбил при ударе и другие раны получил. Вспоминал про тебя.

Андрей сидел молча. До него пока еще не доходило, что Никиты, младшего братишки, который был ему ближе всех, уже нет на свете, только стекали по щекам слезы и в горле застрял комок. Комок вырвался плачем, Андрей зажимал и никак не мог зажать рот. Ему не мешали, молча курили, о чем-то бубнили приглушенными голосами. А перед глазами в темноте ноябрьской ночи всплывало и не исчезало одно и то же видение.