Чтение онлайн

— Да, ну и времена, ни на кого положиться нельзя.

— Ты не знаешь, ночью был такой ливень и буря. Вы, дети, спали, — заметила мама, ставя перед ним стакан с чаем.

— Да? — Брови Сируса в удивлении поползли вверх. — Ветер мог разрушить такую стену?

Тут вдруг в комнату вошла Судабе. Она явилась без стука… просто открыла дверь и вошла. Лицо сияет и рот до ушей.

— Пойдешь гулять, Наси? Вчера ночью ветер разломал стену! Ты теперь приходи к нам, когда захочешь. Пойдем?

— Ветер? Сломал стену? Да? — ликуя и удивляясь, спросил Насер.

— Да, да. Сломал — и все!

Навстречу им шел Бахман, младший брат Судабе. Он был босиком, в короткой рубашке, едва прикрывавшей голый живот. В одной руке — ломоть дыни, в другой — большое красное яблоко. Бахман тоже весь сиял, семеня на своих маленьких, толстых ножках.

— Знаешь, Наси, был ветер и сломал стену…

Скоро во дворе уже вовсю шла игра. Играли в «гостей и хозяев». Вынесли коврик под дерево и расселись, как воспитанные взрослые люди. Судабе разожгла маленький самовар, Насер выпросил у мамы абрикосов и черешни. К этому добавили яблоко и кусок дыни Бахмана — и все было готово. Закипел пир, веселый и долгий пир в честь рухнувшего забора.

Потом Судабе-ханум была невестой, а женихом — Насер-хан. Он сидел на ковре, скромно потупив голову. Рядом с ним — господин Бахман, его дружка. Парване-ханум, дочь дяди Судабе, которая как раз пришла к соседям в гости, стала матерью невесты и теперь убирала ее. Она сделала невесте красивую прическу, прилепила к губам красные лепестки горошка, наконец, вывела ее к гостям и усадила рядом с женихом. Все запели свадебную «Дай бог им счастья». Самовар заговорил, засвистел и потихоньку завел песню, выражая свое одобрение всеобщему счастью. Суетливые воробьи стайкой перелетали с дерева на дерево, из одного двора в другой. Будто маленькие коричневые мячики, возникали они вдруг, на всех ветках, под головой Судабе, потом так же внезапно срывались и исчезали с гомоном и чириканьем. Казалось, они тоже радуются, что стена упала.

До самого вечера, пока их силой не развели по домам, дети играли, бегали, веселились и хохотали. Придя в дом, Насер, захлебываясь, рассказывал обо всем матери.

Сейчас он стоит у окна и тоскливо смотрит во двор. Глаза погасли. Губы вздрагивают, ему хочется плакать. Двор, как прежде, перегорожен новой кирпичной стеной. Опять они разделены, разлучены друг с другом. Опять дворы стали узкими и тесными, как клетки. Ему вспоминается, как мама бросила отцу с обидой: «Боже мой! Когда наконец мы уедем из этого дома?! Ты же мужчина, придумай что-нибудь… Это не дом, это просто клетка, клетка!..»

Как ему тоскливо! Вон в бассейне рыбы гоняются друг за другом. А он уже не сможет теперь играть с Судабе и Бахманом, не сможет бегать с ними из одного двора в другой и хохотать. Его маленькое сердце переполнено горем. Он ждет только предлога, чтобы закричать, заплакать, начать опрокидывать все вокруг, чтобы вывести из себя отца и мать.

Стоя у окна, он сжимает в руках железную защелку. Лоб нахмурен, как это бывает у малышей, когда им наносят непоправимую обиду. К горлу подступил комок, слезы вот-вот закапают. Все эти дни он с возмущением смотрел на поднимавшуюся стену, на каменщиков и рабочих. Всей силой души он ненавидел их и поэтому назло не отвечал, когда они обращались к нему. Иногда он подбегал, бросал в них горсть песка и камней и прятался. Не замечая ничего, рабочие звали его: «Эй, господин сынок, будь добр, окажи милость, принеси из дому водички попить…» Он делал вид, что не слышит, и уходил, даже не оборачиваясь. Как ему хотелось, чтобы они свалились, переломали себе кости, чтоб стена рухнула и придавила их всех!

— Пусть они умрут, пусть умрут!

Он не мог теперь ходить к Судабе: стена преградила путь в их двор. Несколько раз он подходил к калитке на улицу, хотел пойти к соседям, но калитка была заперта, а до замка он не доставал. Если бы даже она была открыта, все равно отец не разрешал ему одному выходить со двора. Если бы он осмелился уйти, отец наверняка наказал бы его — в пятницу не взял бы в кино. Но если даже такой ценой… если выйти, все равно — кто откроет ему калитку во двор к Судабе?

Горе и печаль его были беспредельны. С ненавистью смотрел он на возводимую стену, на рабочих и каменщиков, замуровывавших его счастье.

Прежде, когда была еще та, старая стена, он всегда играл один. С утра до вечера во дворике катался на трехколесном велосипеде, играл в машину, в классы. Разговаривал, ссорился и мирился сам с собой, с деревьями, каменными плитами, рыбами в бассейне. По вечерам гулял с отцом и матерью, не скучал, не томился и совсем не ощущал своего одиночества. Теперь прежние развлечения казались ему пустыми и скучными. Теперь невыносимо было играть одному.

Он никак не мог понять: какой смысл в этой кирпичной стене и почему отец так печется о ее постройке? Ведь всем было так хорошо в те несколько дней, пока стены не было.

…В тот день, когда мать принесла с базара гору зелени для сушки на зиму, соседка с дочерьми пришла к ним, и все вместе до вечера с веселыми разговорами мыли и чистили овощи. Мать сказала потом, что, если б не они, она провозилась бы с этой зеленью дня четыре, не меньше. Потом и она пошла к соседям помочь выбивать ковры и занавески.

Пока не было этой стены, вечерами они расстилали под деревом ковер, мать ставила самовар, а его посылала к соседям.

— Пойди передай: «Папа шлет всем привет, если вы свободны, пожалуйте к нам, посидим все вместе».

Разговоры матерей были бесконечны — как ухаживать за детьми, как шить и кроить, как убирать дом. Они сетовали на домашнюю работу, советовались о покупках. Было так приятно и радостно: все наперебой старались проявить любовь и расположение друг к другу. А ведь раньше не виделись неделями и представить себе не могли, что будут собираться и так весело проводить вечера. Если иногда и окликали друг друга из-за стены, казалось, что кирпич поглощал тепло человеческого голоса, перенося лишь приглушенный, сдавленный звук. Казалось, что перекликались два незнакомых человека или разговаривали стена со стеной.

Вот почему Насеру было теперь так тоскливо. Он не видел смысла в некоторых поступках взрослых. Вот почему его мучило желание делать все наперекор, бить, разрушать. Ему так хотелось пойти поиграть с Судабе и Бахманом, побегать по двору, посмеяться с ними. Ему хотелось этого, но именно это и было запрещено. Запрещено взрослыми. Они всегда готовы бранить и ругать его, причинять ему страдание.

— Мамочка, скажи, чтобы меня выпустили… ну пожалуйста… я хочу поиграть с Суди, — умолял он мать.

— Зачем? Кто это научил тебя шататься по чужим домам?.. Пойди поиграй сам…

Он не понимал, почему мать недовольна им. Он не хотел «шататься по чужим домам», просто хотел поиграть с Судабе и Бахманом…

На сердце было тоскливо. Он вернулся в дом. Стал смотреть на поднимавшуюся стену, на огромных, толстых каменщиков и рабочих, на деревья. Ветер раскачивал ветки, посвистывал и поскрипывал, как сверчок: «Си-си-си… си-си-си…» Все были заняты делом. Рабочие подавали кирпич, каменщики работали, стена росла. Только ветер беззаботно качался на ветках и распевал свои песни. Наверное, ему уже не хотелось бросаться на стены и разрушать их. Он не собирался вступать в бой с новой кирпичной стеной. Ему, кажется, нравилось сидеть там, на ветках, раскачиваться и смотреть вниз.