Чтение онлайн

Меня поражает, что возвращение Снэка в ДГ мало чем отличается от того, что сделал мой отец много лет назад.

— Итак, Мин, ты можешь приехать? Этот парень — чертов бардак. Иногда он целыми днями не встает с постели. В те дни, когда он это делает, он бродит вокруг, как зомби. Я думаю, Снэк хотел бы тебя увидеть.

Я несколько раз сглатываю и отвечаю:

— Да, я приеду. Приеду сразу после работы.

***

«Снэк» прошел через несколько перерождений с момента своего открытия. В прошлом это был фонтан с содовой и винный бар, но я всегда знала, что это кофейня. Мне нужно просто перейти улицу и войти в эти двери. Сейчас я веду себя как перепуганная киска. Проверяю Вуки в сумке. Даже в своей маленькой красной клетчатой снежной куртке он дрожит. Он смотрит на меня и лает с просьбой «Пожалуйста, давай согреемся».

Я целую его холодный нос и говорю:

— Не волнуйся, через минуту будет тепло. — Затем снова поднимаю глаза.

В кафе мужчина в черной шапочке, с пышной светлой бородой, разговаривает с двумя маленькими детьми. Он выглядит знакомым, но более крупным, чем я запомнила. Судя по тому, как он двигается, не думаю, что это может быть кто-то, кроме него.

Мужчина поднимает глаза и смотрит на меня через большое стеклянное окно. Я стою с другой стороны улицы, вокруг меня танцую пушистые снежинки, наши глаза встречаются. Ни один человек во всем мире не смотрит на меня так. Визуальная связь — подтверждение того, что это он.

Снэк.

Я вдыхаю холодный, горький воздух. Он обжигает мои легкие, вызывая приступ кашля. Я прижимаю руку к груди, кашляю и пытаюсь прочистить горло. Когда ко мне возвращается самообладание, я вытираю слезящиеся глаза. Изящно. Снэк наклоняет голову, и на его лице появляется гигантская ухмылка. Он поднимает один палец, показывая мне стоять там, говорит что-то маленьким детям и бросается к входной двери кафе.

Если что-то может произойти в замедленной съемке и на сверхскорости одновременно, то это Снэк, бегущий ко мне. То, как движется его тело, его мышцы, натягивающие свитер, когда он идет, и его шаги парализуют мои чувства. Но не успеваю я опомниться, как он уже стоит прямо передо мной. Я не видела его восемь лет. Я поддерживала связь со своим отцом, Колетт и, признаюсь, несколько лет назад немного следила за его социальными сетями, но в течение восьми лет он был просто изображением на фотографии рождественской открытки.

— Минни? Это ты? — Его голос срывается от эмоций. — Это действительно… моя девушка?

Он не называл меня «своей девушкой» четырнадцать лет. С той ночи, когда я сказала ему, чтобы он перестал так меня называть. Я скучала по этому. Быть чьей-то. Мне нравится выразительность его голоса. То, как тепло окутывает каждое слово, как будто он выбрал его специально для меня. Мое сердце мгновенно узнает это и бьется о грудную клетку снова и снова, пытаясь выбраться из нее.

— Минни? — Он подходит ближе, когда я не двигаюсь.

Я понимаю, что не ответила. Скорее всего, даже не моргнула. Он звучит как Снэк, но этот человек выглядит немного по-другому — не такой «легкий», как Снэк, которого я видела, — измученный, избитый. Наконец, после того, что, должно быть, длилось целую жизнь, я киваю и неохотно выдыхаю:

— Угу.

— Ты, должно быть, замерзла, Мин. — Его морозное дыхание витает в воздухе, когда он говорит. — Я знаю, ты точно замерзла.

Он скрещивает свои большие руки на широкой груди, чтобы согреться, и я отвожу глаза от лица, по которому так скучала, не позволяя себе смотреть на него. Даже сквозь его темно-серый вязаный свитер, я могу сказать, насколько он выглядит лучше, чем раньше. Снэк подходит немного ближе, раскрывает руки и кладет их мне на плечи, потирая вверх и вниз. Замерзла? Он что, шутит? Тепло, о котором я думала, что забыла, наполняет мою грудь. Я быстро выдыхаю три раза. Что происходит? Почему у меня учащенное дыхание?

Я, наконец, издала глубокий смешок.

— Да, замерзла. — Это всего лишь маленькая ложь, но я бы сказала все, что угодно, лишь бы он продолжал прикасаться ко мне.

Когда я поднимаю глаза и смотрю в лицо Снэку, его глаза останавливают меня. Цвет его глаз, казалось, всегда зависел от количества облачности в тот или иной день. Если день был пасмурный или собирался дождь: темно-синий. Если на голубом небе не было и облачка на многие мили вокруг: ледяная синева, окруженная черным.

— Как сибирский хаски, — говорила я ему. Сегодня вечером они выглядели опухшими от усталости и темно-серыми, хотя он улыбается.

— Лгунья! — шепчет он достаточно громко, чтобы я услышала. Лгунья? Я как раз наоборот — становится теплее с каждым мгновением, рядом с ним? Как будто читая мои мысли, он говорит:

— Просто увидев тебя снова, я согрел свое холодное, печальное сердце. — Я сразу вспоминаю, как он всегда мог сказать что-то, чтобы заставить меня полюбить его, даже не стараясь.

— Как ты? — Я спрашиваю, потому что: а) я не могу сказать, о чем на самом деле думаю, а именно: «Боже мой, ты все еще чертовски великолепен и совершенен», и б) это социально приемлемая вещь, которую можно сказать кому-то, кто пережил потерю.

Снэк поджимает губы, а затем ухмыляется:

— Теперь, когда увидел тебя, лучше.

Я сейчас упаду в обморок.

Колетт Снэкенберг стучит в окно изнутри кафе. Она изображает дрожь, потирая руки о руки, и жестом приглашает нас войти. Снэк берет мою руку в перчатке в свою обнаженную. Я бросаю взгляд на наши вплетенные руки, а затем смотрю на его профиль, когда мы переходим улицу. Когда я в последний раз держала его за руку? Я чувствую то же самое даже сквозь перчатки. Электричество или что-то еще пронзает мою руку, и это знакомое тепло охватывает меня, начиная с сердца и заполняя всю грудь. Я не осознавала, что там образовалась пустота, до того самого момента, когда внезапно почувствовала целостность, которой не ощущала годами.

Зайдя в «СНЭК», я стряхиваю снег с ботинок на входной коврик. Я задерживаюсь на секунду, чтобы вдохнуть запах. Меня приветствует тот же запах корицы, как и тогда, когда я впервые вошла сюда, когда мне было шесть. Ни в одном другом месте на земле не пахнет так, как в «Снэк». После двора железнодорожного вокзала я почти уверена, что это мое второе любимое место. Снэк начинает стряхивать снег с моих плеч. Он оглядывает меня с ног до головы. Я сказала примерно пять слов с тех пор, как увидела его, но, похоже, они нам не нужны для общения. После того, как он снимает с меня перчатки и засовывает их в карманы моего пальто, совсем как в нашу первую встречу, я протягиваю руку и стряхиваю немного снега с его бороды. Снэк хватает меня за руку и прижимается к ней лицом. Я обхватываю ладонью его подбородок и провожу большим пальцем по его шелковистым усам, чтобы по-настоящему почувствовать их и его.

— Ты выглядишь так, будто никому не принадлежишь, как говорила моя Мими. — Я прикусываю губу и слегка улыбаюсь.

Глаза Снэка наполнились слезами. Затем он закрывает их, сжимает губы и пару раз сглатывает. Я не знаю, улыбается он или сдерживает слезы.

— Никому… больше.

Черт возьми! Я сказала что-то не то. Я никогда не была сильна в эмоциональных разговорах. Возможно, это результат жизни в доме, полном мальчиков.

Я бормочу извинения.

— Сн-эк, это было бесчувственно.

— Нет, все в порядке. Это правда, и я всегда мог рассчитывать на то, что ты поймешь это.

— Мне жаль Меган. Она всегда была очень мила со мной. Папа рассказал мне, что случилось.

Брови Снэка поднимаются.

— Да, потому что мы давно не общались.

— Знаю. Я просто… Не могла. Но сейчас я здесь. Мне жаль, что я не смогла приехать на поминки.

— Да, Меган не хотела похорон. На самом деле она ничего не хотела, но мы пошли на компромисс в отношении мемориала, только если он будет очень маленьким. Ее родители приехали после ее смерти и все это устроили. Честно говоря, я был в полном беспорядке. У меня было все, что я мог сделать, чтобы поддержать детей. Они удивительно стойкие, но с ними никогда не знаешь наверняка. Иногда они в порядке, играют в видеоигры или раскрашивают, а в следующий момент плачут и разваливаются на части. Я хотел бы сказать, что справился с этим лучше, чем они, но это не так. Горе — вот что это. Это беспорядочно и нелинейно.