Чтение онлайн

Когда портье Павел Зуна увидел три фигуры, приближающиеся от дверей отеля к его стойке, он почувствовал легкое жжение, которое потекло от большого пальца левой ноги и остановилось где-то в районе копчика. А может быть, наоборот: от копчика к большому пальцу левой ноги. Павел Зуна не был ревматологом, он был портье, и он был портье, а не поэтом, так что он не стал размышлять о своих странных ощущениях, тем более что приближающиеся фигуры своей живописностью приковали к себе все его внимание. В инвалидном кресле сидела старуха, ноги которой были засунуты в один большой меховой сапог. Трудно было назвать эту старуху человеческим существом – это был скорее остаток человеческого существа, этакая гуманоидная шкварка. Она была такой маленькой и сморщенной, что ее сапог казался более заметен нам, чем она сама. Лицо старухи было маленьким и состояло из черепа и состарившейся кожи, надетой на череп наподобие нейлонового чулка. Волосы у нее были седые, густые, коротко подстриженные, нос крючком. Голубоватые глаза искрились живым блеском. На коленях старуха держала довольно большую кожаную сумку. Вторая дама, та, которая толкала коляску, была на редкость высокой, стройной и держалась удивительно прямо для своих солидных лет. Павел Зуна на глаз прикинул, что сам он этой высокой даме едва ли достанет до плеча, хотя его никак нельзя было отнести к низкорослым мужчинам. Третьей в компании была низенькая запыхавшаяся блондинка, с волосами, уничтоженными слишком обильным употреблением перекиси водорода, с большими золотыми серьгами-кольцами в ушах и огромной грудью, которая своей тяжестью тянула всю фигуру вперед. Нельзя сказать, что карьера портье Павела Зуны была короткой, или неудачной, или малоинтересной – другими словами, он навидался всякого, в том числе видел он и волосы фиолетового цвета, и еще бльшие кольца в ушах. Тем не менее Зуна не мог вспомнить, чтобы он когда бы то ни было, и за своей стойкой в отеле, и вообще в жизни, видел женскую грудь, соразмерную той, что была у запыхавшейся блондинки.

Павел Зуна был опытным портье, к тому же он обладал особым талантом. В нем, казалось, имелся встроенный финансовый сканер, который, по крайней мере до сих пор, функционировал безошибочно: Зуна мог с первого взгляда определить, к какой категории принадлежит тот или иной человек и каков его финансовый статус. Если бы Павел Зуна не был так предан своей профессии портье, его с радостью купила бы любая налоговая служба в мире, настолько безошибочно он умел определять толщину чужих бумажников. Короче говоря, Зуна готов был поклясться, что странное трио забрело в его гостиницу просто-напросто по ошибке.

– Добрый день, дорогие дамы, чем могу вам помочь? Похоже, вы заблудились, а? – сказал Зуна тем особым, покровительственным тоном, которым медицинский персонал больниц и домов престарелых разговаривает со своими пациентами.

– Это «Гранд отель N»? – обратилась к Зуне высокая дама.

– Совершенно верно.

– Значит, мы не заблудились, – сказала дама и протянула Павлу Зуне три паспорта.

Павел Зуна снова почувствовал то самое жжение в ноге, причем на этот раз оно было таким сильным и болезненным, что у него перехватило дыхание. Тем не менее Зуна, с выучкой профессионала высшей категории, любезно улыбнулся и сверил имена и фамилии по компьютеру. Лицо Павела Зуны, освещенное светом экрана компьютера, побледнело – и от боли, и от изумления. Самые лучшие и дорогие в отеле апартаменты, оба номера, были забронированы на имена, значившиеся в паспортах.

– Простите, как долго вы собираетесь пробыть у нас? Я не вижу здесь даты отъезда, – спросил Павел Зуна тоном человека, которому только что нанесли сильнейший удар по его профессиональной гордости.

– Может, дня два, – проговорила астматическим голосом старушка.

– А может, и пять, – сухо заметила высокая дама.

– А может, и навсегда останемся! – звонко заявила блондинка.

– Ясно, – сказал Зуна, хотя ровным счетом ничего не понял. – Прошу вас, вашу кредитную карточку!

– Мы платим наличными! – сказала блондинка с большой грудью и чмокнула губами, как будто только что проглотила вкусный кусочек.

Старушка в инвалидной коляске молча подтвердила правильность слов блондинки, приоткрыв молнию на сумке у себя на коленях. Павел Зуна слегка вытянул шею и увидел, что сумка наполнена аккуратными толстыми пачками еврокупюр.

– Ясно, – сказал Павел Зуна, чувствуя головокружение. – Дамы в возрасте обычно платят наличными…

Внутренний сканер Павела Зуны совершенно очевидно дал серьезный сбой, и это неприятно удивило его. Зуна сделал едва заметный знак рукой, и рядом тут же возникли три молодца в униформе отеля.

– Парни, помогите дамам разместиться. Президентские апартаменты! Cisarske apartma! – командовал Зуна, передавая им ключи.

В окружении персонала мужского пола три женские фигуры двинулись в сторону лифта. Павел Зуна успел увидеть, как в результате неожиданного порыва ветра с пышного букета цветов в китайской вазе на стойке портье упало несколько лепестков, а потом у него перед глазами все потемнело. Боль из левого большого пальца ноги рванула вверх. Она с такой силой резанула портье Павела Зуну по нижней части спины, что он рухнул на пол.

За всей этой сценой краем глаза наблюдал Арнош Козени, удобно развалившийся в одном из кресел в лобби. Арнош Козени, адвокат на пенсии, был в некотором смысле частью интерьера «Гранд отеля N». Он каждое утро приходил сюда выпить чашечку капучино, просмотреть свежие газеты и выкурить сигару. Около пяти пополудни Арнош Козени снова появлялся здесь, теперь уже в кафе «Гранд N», а вечер проводил в казино все того же отеля. Семидесятивосьмилетний господин Козени сохранял хорошую форму. На нем был песочного цвета костюм, свежевыглаженная светло-голубая рубашка и галстук-бабочка в темно-синих тонах. Полотняные туфли на ногах гармонировали с цветом костюма.

Перелистывая газеты, Арнош наткнулся на сообщение, что чешские ветеринары обнаружили на двух фермах поблизости от местечка Норин неидентифицированный вирус птичьего гриппа. Было подтверждено, что речь идет о вирусе Н5, но не было уверенности в том, что это именно Н5N1, который может оказаться для людей столь же губительным, как и испанка 1914 года, если вовремя не будут приняты меры. За последний год, писала газета, вирус появился в тридцати странах. Что касается Чехии, заявил Йозеф Дубен, представитель Чешской ветеринарной службы, то решение, будет ли проводиться деконтаминация на двух фермах с подтвержденным присутствием вируса Н5 или нет, еще не принято. Пока что введен карантин в радиусе трех километров.

Сообщение привлекло внимание Арноша из-за названия Норин, где жила его первая жена, Ярмила. Он не звонил ей уже больше года. Теперь есть хороший повод поболтать, подумал Арнош Козени и с наслаждением выдохнул дым сигары.

А мы? Мы идем дальше.

Беба сидела в ванне и горько плакала. Нет, она расплакалась не сразу после того, как вошла в свои апартаменты, – для того чтобы скопилось такое количество слез, которое она сейчас проливала, все-таки нужно было некоторое время. Войдя в номер, она сначала медленно обвела взглядом каждую деталь, подобно тому как водолаз осматривает морское дно. Она провела рукой по белоснежному постельному белью в спальне, открыла шкафы, вошла в ванную, сняла дезинфекционную бумажную ленту с унитаза, изучила собрание купальных и туалетных мелочей, погладила рукой белый мягкий махровый халат. Потом раздвинула шторы, и ее глазам открылся величественный вид на курортный городок и окружающие его поросшие лесом горы. Тут Беба неожиданно вспомнила одного боснийца, которого она как-то раз наняла покрасить квартиру. Давно это было… Беба потребовала, чтобы он все покрасил белой краской. Закончив работу, босниец сказал: «Ну, хозяйка, квартира теперь у тебя прямо как лебедь!»

Сейчас все соединилось в этом глупом слове – «лебедь». Слово застряло у Бебы в горле, как кость горькой обиды, – и Беба разрыдалась. А в чем, в сущности, было дело? В этом отеле с белым фасадом, который, как лебедь, распахнул над городком свои крылья, в мягком пространстве ампирных апартаментов, которое окутало ее как драгоценная меховая шуба, у Бебы вдруг открылись глаза на то, сколь некрасивой была ее собственная жизнь. Как в свете яркой лампы на столе у следователя, перед глазами Бебы вдруг предстала ее загребская квартира. Крохотная кухонька, в которой она вертелась и топталась многие годы, холодильник со сломанной ручкой и посеревшими от старости внутренними пластмассовыми стенками, расшатанные стулья, софа и лоснящиеся от старости кресла, прикрытые накидками и подушечками, чтобы смотрелись «повеселее», изъеденный молью ковер, телевизор, перед которым она с притупленным сознанием сидела все чаще и все дольше. А вылизывание и чистка всего этого старья и ужас при мысли, что что-нибудь может сломаться: телевизор, холодильник, пылесос – теперь она почти ничего не могла позволить себе купить. Пенсии с трудом хватало на коммунальные платежи и еду, а небольшой вклад, который у нее когда-то был, исчез вместе с «Люблянским банком» лет пятнадцать назад, когда государство распалось и все бросились скорее обворовывать друг друга. Если бы ей захотелось, она смогла бы даже извлечь из этого горькое удовлетворение: ее потери, по сравнению с потерями многих других людей, оказались почти незаметными, постольку поскольку у нее, в сущности, ничего и не было.