Чтение онлайн

— У вас… Павлик? — спросил я у тети Клопы.

— Не Павлик, а Павел Негодяевич! — отрезала тетя Клопа. — Петр Яковлевич, бросьте ваши обои, я к вам официально.

— Не могу бросить, Клеопатра Сидоровна, — клей высыхает, — передавая полосу дяде Коле, возразил папа.

— Мама! — закричала вдруг Наташка. — Зачем ты пришла с хомячком? Дома ты совсем другое говорила!

— Мила, ты слышишь? — как комментатор Озеров, вела бабушка по телефону репортаж «с места событий». — «Дома она совсем другое говорила!»

— Я говорила другое, — ответила тетя Клопа, — когда не был испорчен румынский гарнитур! А теперь от него только щепки остались!

— Помилуйте, Клеопатра Сидоровна! — воскликнул папа. — От вашего румынского гарнитура остались щепки, но я-то тут при чем?

— Ты слышала, Мила? — продолжала комментировать события бабушка. — У них там такое было — щепки летели! Выходи немедленно!

— А при том, Петр Яковлевич, — продолжала наступать тетя Клопа, — вам придется уделить внимание вот этому документу.

Тетя Клопа передала папе свернутый трубкой лист бумаги.

— Мама, ты же сказала! — вскрикнула Наташка.

— Ничего я тебе не сказала! Отстань! — одернула ее тетя Клопа.

— Что это? — папа развернул бумагу и прочитал: — «Иск гражданину Ручейникову Петру Яковлевичу на одну тысячу пятьсот рублей». — За что, помилуйте? С чего бы это, Клеопатра Сидоровна? — удивленно воскликнул ошарашенный лапа.

— За румынский гарнитур, дорогой Петр Яковлевич! Испорченный, заметьте, вот этим вашим милым зверьком!

— Но зверек какой наш, такой и ваш, — сказал папа. — Кстати, как это он мог к вам этажом выше забраться? Со ступеньки на ступеньку с шестом прыгал?

— Значит, смог… В лифте приехал… — возразила оскорбленная Клеопатра Сидоровна. — И вы так реагируете на мой иск после того, как я столько сил, столько души в вас вложила! Побойтесь бога, Петр Яковлевич! За лучшие мои чувства к вам и такая неблагодарность!

Я сразу заметил: тетя Клопа как только вошла, тут же увидела накрытую платком клетку с попугаем. Глаза у нее так и загорелись: уж очень хотелось узнать, что за новая вещь появилась в нашем доме.

— Лучшие чувства ко мне или к моим полутора тысячам? — спросил папа. При этих папиных словах тетя Клопа чуть не задохнулась от гнева.

— Ах, так? — Глаза у нее чуть не выпрыгивали из-под бровей, волосы встали дыбом, как новый веник.

— Мила, что ты там копаешься? — шипела бабушка, в телефонную трубку. — Одевайся скорей!.. Эта рыжая ведьма покупает его за полторы тысячи! Да, да, сразу бери свидетелей!..

— У меня к вам тоже самые лучшие чувства, Клеопатра Сидоровна, — сказал папа, — но при чем тут тысяча пятьсот рублей?

— Мама! Что ты делаешь? Ты же все испортила! — вопила, выпрыгивая из себя, Наташка.

— Замолчи! — прикрикнула на нее тетя Клопа. — А вы думаете, — продолжала она, — можно обижать одинокую женщину?

— Такую обидишь, как же! Разве что в маске вратаря! — пробормотал молчавший все это время дядя Коля.

— Вы мне не ответили, Клеопатра Сидоровна, — строгим голосом сказал папа.

— Нет! Это вы мне ответите, Петр Яковлевич! За все! — еще больше повысила голос тетя Клопа.

Во время этой перепалки я все-таки успел взять у нее из рук коробку, в которой действительно сидел Павлик. Он поднял кверху мордочку так, что стали видны его длинные желтоватые резцы. Поблескивали бусинки-глазенки. Мелко дрожали усики, наверняка от радости, что мы снова встретились.

Нырнув из коридора в комнату, я поставил на пол коробку подальше от двери. Павлик тут же сел на задние лапки и принялся умываться, приводить свою шерстку в порядок.

— Да оставь ты его в покое! Отдай Клеопатре Сидоровне ее хозяйство, — с несвойственным ему раздражением крикнул мне папа. — А то она нам еще на полторы тысячи рублей иск предъявит!

— Ну уж за эти слова, Петр Яковлевич, — торжественно сказала тетя Клопа, — вы жестоко раскаетесь!

Наташка так и повисла на ней: «Мама! Мы же договорились!..»

— Ни о чем я с тобой не договаривалась! Отстань! — крикнула тетя Клопа. — А что это у вас такое?

Не успели мы остановить любопытную тетю Клопу, как она сдернула платок с клетки с попугаем.

Насидевшийся в темноте Жако обрадовался свету и таким «художественным словом» встретил нашу соседку, что та в первое мгновение оторопела, а потом взвизгнула от негодования и даже ногами затопала:

— Так вы еще и хулиганить? Птицу против меня настроили? Ах, Петр Яковлевич, Петр Яковлевич! Интеллигентный человек! Диссертацию пишете, а какой гадости попугая научили!

Я едва успел накинуть на клетку бабушкин платок и так держал его, чтобы кто-нибудь еще не раскрыл моего Жако.

Дядя Коля даже в затылке почесал.

— Много чудес на свете видел, — сказал он. — А такое не приходилось.

— Мама! — изо всех сил снова закричала Наташка. А та вдруг с полного крика перешла на самый спокойный тон:

— Ну так как, Петр Яковлевич, будете платить тысячу пятьсот рублей или сойдемся по-мирному?

— То есть как это «по-мирному»? — прислушиваясь к шагам на лестнице (дверь у нас была открыта), переспросил папа.

Я тоже узнал эти шаги, хотя к ним прибавились чьи-то еще.

Дверь распахнулась, и вошла мама в своих новых сверхмодных очках. Но она была не одна. С нею вместе, правда без очков, вошла «свидетельница» тетя Клара.

— Наконец-то, — сказала бабушка. — Я говорила! Я тебе говорила!.. — бабушку словно прорвало. — А теперь послушай!

Мама остановилась посреди коридора, сняла свои очки и спросила ледяным тоном:

— Что здесь происходит? И почему у нас столько народу?

— А ты вон лучше у него спроси, о чем они тут толковали, — тут же «подлила керосину» бабушка.

— Что это у вас? — спросила мама и, отстранив меня, сняла платок с клетки.

Жако и без того взбудораженный шумом и криком, перепуганный открыванием и закрыванием света, заметался в клетке и начал выдавать маме полной мерой все, что знал.

— Безобразие!.. Бедлам какой-то, — слегка побледнев, сказала мама. — И это при детях!

Я схватил клетку и, набросив на нее платок, нырнул вместе с попугаем за дядю Колю.

— Петр, что это значит? — таким голосом, каким она говорила со своими учениками, спросила мама. — Да как ты позволяешь?..