Чтение онлайн

Тетя Маша даже руками всплеснула:

— Как же ей удалось слетать туда и обратно?

— А ей всегда все удается, — ответил я за дядю Фрола и выскочил в сени.

Мне страшно хотелось посмотреть на Ляльку, как она будет себя вести после того, что произошло между нею и Темой в моторке. Я уж и вопросик ей заготовил, как, мол, ты себя, Ляля, чувствуешь?

Но вопрос мой с подковыркой повис в воздухе: вслед за Лялькой входили парни.

— Лялечка, неужто привезла? — встретила ее тетя Маша.

— Привезла, тетя Маша, привезла! — ласковым голосом пропела Лялька. — Лечи на здоровье!..

Бросив небрежно: «И ты здесь, Боря», Ляля прошла мимо меня к дяде Фролу, деловито спросила:

— Ну как себя чувствует наш больной?

— Отлично, товарищ профессор, отлично! С вашим возвращением вообще превосходно, — радостно сообщил ей дядя Фрол.

А я в это время стоял и думал: «Черт бы побрал этого Тему с его «блатами» и умением все доставать!..» Не скажу, что я беспомощный, но так вот запросто слетать и привезти облепиховое масло — очень большой дефицит — я бы не смог. А вот Лялька смогла только потому, что посылал ее Тема. Никогда в жизни я не достигну того, чем Тема владеет уже сейчас! Чем владеет? Блатами? Наглостью? Показухой? Умением себя подать?.. Не больше!

— Гостей-то сколько! — всполошилась тетя Маша. — А я только полную уборку у себя начала, и Фрола Ивановича некуда положить!.. Пойдем, Фролушко, намажу я тебя…

Выручила ее появившаяся вслед за Лялькой Аполлинария Васильевна:

— Какая забота! Потом и уберешься! А гостей здесь примем!..

Дядя Фрол не пожелал уходить на свою половину, пока тетя Маша не закончит там уборку, и женщины постелили ему возле русской печи на голбце.

Голбцом в Костанове называется высокая полка, пристроенная к печи, откуда раньше вся семья забиралась на полати. Русские рубленые дома, особенно в верхнем и среднем Поволжье, строили продуманно, по отработанному веками образцу…

Тетя Маша, выставив всех из комнаты, смазала Фролу открывшуюся рану и наложила повязку, сделав это не хуже операционной медсестры.

Когда лечение Фрола было закончено, в комнату вслед за Ларисой вошли мои дружки Петро и Николай. За ними змейкой скользнула пестрая Катя.

На столе появились вместе с редиской и пучками зелени двухлитровая банка сметаны, домашняя колбаса, две бутылки портвейна.

— Что за праздник? По какому случаю вино? — удивился дядя Фрол.

— Со свиданьицем, чтобы вы скорее поправлялись, — разъяснил Петя Кунжин, а Коля Лукашов добавил:

— Если не возражаете, пришли ваши этюды посмотреть. Боря нам немало о них говорил.

Я похолодел: а ну как дядя Фрол вздумает вместе со своими этюдами показать портрет Ляльки, над которым я уже почти полгода мучился? Вроде и получилось у меня сходство, а вот характер попробуй улови, чтобы в портрете передать главную суть. Сама Лялька, и та не знает, сколько у нее пятниц на неделе, так откуда мне знать?

Глянув на дядю Фрола и перехватив его ответный взгляд, я незаметно ткнул пальцем в сторону Ляльки, обвел в воздухе прямоугольник и отрицательно качнул головой. Дядя Фрол, кажется, понял меня и таким же кивком подтвердил, что не собирается меня выдавать.

Я понимал: ребята пришли в гости не только потому, что Петру и Николаю захотелось посмотреть живопись дяди Фрола, но и потому, что им приятно было навестить человека, у которого они прошлым летом провели в гостях около двух недель, и словно бы открыли для себя жизнь заново.

Смешно сказать, но, например, Коля Лукашов только здесь впервые в жизни научился косить траву, пилить и колоть дрова, окучивать картошку, ловить рыбу удочкой. Другими словами, осваивал все то, что любой деревенский мальчишка умеет делать с пятилетнего возраста, да еще и взрослым объяснит, как ориентироваться в лесу, какие грибы можно брать, а какие нельзя, где искать белые, а где рыжики и почему весной удочку надо забрасывать у самого берега, а летом — подальше.

Все деревенские нехитрые премудрости объяснял моим парням Фрол Иванович — великий знаток родных мест — полей, лесов и лугов, ну а Лялька, с детства отдыхая в деревне у дяди Фрола и троюродной своей бабки Аполлинарии Васильевны, и сама все преотлично умела делать и все здесь знала.

Искоса наблюдая за нею, я понимал, что мыслями она далеко, может быть, сейчас с Темой или уже поступает в МИМО. Не раз видела она этюды дяди Фрола, да кое-какие и мои, но это ей было неинтересно. А что же интересно? Ясно что! Джинсы за сто восемьдесят «рэ», в которых она моталась в город, и золотой кулон на цепочке!.. А потом ей захочется ожерелье из муравьиных яиц и такой же, как у нефтяного магната Кувейта, автомобиль из чистого золота…

Я притащил самые любимые этюды дяди Фрола, которые и мне были по душе, расставил их на лавке вдоль стены.

Особенно нам обоим нравились «Стога» и «Вечер».

На первом этюде — сенокос — самая радостная пора в деревне: залитые солнцем стога свежескошенного сена, на переднем плане косари в белых рубахах со сверкающими косами в руках. Дальше, в глубине, бабы в цветастых платьях ворошат свежескошенную траву. И таким праздником света веет от всей этой картины, таким ощущением простора, напоенного солнцем, теплом, дурманящим медовым запахом трав, еще влажных от росы, что хочется побежать туда, к этим людям, захваченным нелегкой и вместе с тем радостной работой.

На втором этюде затаилось в вечернем сумраке под косогором небольшое село. Темное причудливое облако охватило полнеба, и только багряная полоска зари на горизонте да кое-где загоревшийся свет в окнах оживляли размытые в сумерках надвигающейся ночи силуэты деревьев и домов.

От этюда веяло прохладой и таким настроением, что, казалось, стоит прищуриться, и перед тобой уже не картина, а постепенно успокаивающаяся после трудового дня деревенская улица.

Но больше других мне нравился у дядюшки этюд «Уголок леса». К маленькому роднику-озерцу, отразившему клочок голубого неба, склонилась ива, вровень с нею потянули к небу свои тонкие руки молодые клены, стройная осинка расправила багряную листву, вот-вот готовую сорваться и улететь под порывами холодного ветра. Осень оранжевым палом прошла по кустам, сорвала с них золотистые листья, и они поплыли по воде, свернувшись как кораблики, отражаясь в темной и прозрачной ее глади.

Почему-то летом мой дядюшка этюды не писал. Наверное, потому что летом кругом одна зелень. Так что, на летние этюды зеленую краску хоть ведрами таскай, и все получается в один тон. Другое дело весной или осенью. Тут тебе можно и охрой подпустить, и киноварью, и карминчиком, а то бери и пиши чистым золотом…

Я уж не ахти какой художник, только из-за дяди Фрола и стал пробовать свои силы, а и то знал, как хорошо писать этюды осенью. Осенью и мысли и настроение просторнее. Краски берешь богатые, сочные, пишешь лесные и речные дали прозрачными, светлыми…

— Да вы — настоящий художник, Фрол Иванович! — осмотрев выставленные работы, воскликнул Коля.

— Самый настоящий дилетант, — спокойно возразил дядя Фрол. — Но вопрос этот непростой: в словаре Даля, например, написано: «Дилетант — любитель, человек, занимающийся художеством не по промыслу, а по склонности, по охоте». Если хотите, дилетант на десять голов выше профессионала, выжимающего из живописи одну лишь деньгу.

— Ну все-таки, у профессионального художника и школа, и свое лицо, — заметил Коля, который знал о моем увлечении и тоже пробовал свои силы в живописи.