Чтение онлайн

Но Лялька, раздвигая ветки, шла уверенно, и вскоре мы выбрались на тропинку, где я увидел на воде в прогалине между кустами приткнувшуюся к берегу незатейливую плоскодонку.

— Ну что оторопел? — сказала Лялька. — Не ожидал? Корабль под парами, садись на весла и перевози…

Весла оказались тут же в кустах. Я обрадованно вставил их в уключины, придержал дощаник, пока садилась в него Ляля, прыгнул сам.

Она по-прежнему казалась задумчивой, даже рассеянной, но смотрела на меня вроде по-доброму, только как-то испытующе, и я никак не мог взять в толк, о чем она хочет со мной говорить и зачем потащила на остров? И что мне сейчас делать? Ну уж во всяком случае не «проявлять геройство» и не лезть с поцелуями, как это весьма по-дурацки получилось, когда я со второго этажа школы влетел в чан с известкой. От одного лишь воспоминания о Лялькиной оплеухе у меня снова зазвенело в ушах. Ну и пусть звенит! Ляля сама подошла ко мне и предложила вместе купаться, будто и не было между нами непримиримой ссоры… Сердце забилось так сильно, что стало отдаваться частым пульсом в пальце, порезанном косой. Побаливала и нога, но я на свои боевые раны внимания не обращал. Мне было так хорошо, так тревожно и радостно, что хотелось думать только о прекрасном, а самое прекрасное было то, что Ляля здесь, рядом со мной! Она простила мою грубость и, очень может быть, даже нуждается в моей помощи. Я готов был сделать для нее все, что бы она ни сказала, потому что я жалел, я любил ее.

Мы быстро переплыли неширокую протоку, вытащили лодку на берег, привязали под кустом, вышли из зарослей и оказались как раз напротив двух небольших стогов сена. Обойдя один из них, я увидел подобие шалаша: на двух кольях была натянута плащ-палатка, с краями, приваленными от ветра камнями. Все это сооружение сверху было замаскировано охапками сена. Рядом с палаткой на сене разостлано байковое одеяло, в изголовье — надувная подушка. Я заглянул в шалаш и увидел там небольшой развязанный рюкзак, из которого торчало полотенце.

— Я сюда прихожу, когда мне плохо, — сказала Лялька. — Одна, Боренька, одна, — добавила она, перехватив мой взгляд. — Сегодня я показала тебе свой вигвам первому.

Начало было загадочное, и я промолчал, еще не зная, как себя вести, что говорить, что делать. Никогда еще я не чувствовал себя таким дураком.

— Давай купаться, — просто предложила Ляля. — Да, я забыла, — спохватилась она. — Тебе из-за ранки, наверное, нельзя?

Я заверил ее, что нога у меня почти не болит и что купание будет даже содействовать моему выздоровлению.

— Ну вот и славно! — сказала Лялька. — Если будешь хорошим малым, я тебя покормлю. У меня здесь кое-что припасено…

Это было совсем великолепно! Но какой же я олух, что сам ничего съестного с собой не взял! А кто мог знать, что так неожиданно все обернется?

Эта сторона островка была отлогая, с небольшим, очень уютным пляжем, чистый прокаленный песок которого так и манил погреться на нем. Я снял брюки и рубашку и в одних плавках направился к воде, стараясь не показывать Ляле марлевую наклейку на бедре. Ляля сбросила кофточку и юбку, осталась в лифчике и купальных трусах, как раз тех, которые смутили меня, когда она спрыгнула мне на руки из окна больницы. Сейчас я неожиданно для себя сделал открытие, что она, несмотря на переживания, не только похорошела, но и немного пополнела. С чего бы это?

Непонятность всего происходящего мучила меня. Я чувствовал, что все это не так просто: и примирение, и даже приглашение купаться здесь, в уединенном месте… Я ждал обещанного разговора и не без основания побаивался, что Ляля ничего серьезного не скажет, а будет, как всегда, дразнить меня и вышучивать. Но я согласен и на очередную экзекуцию, настолько мне сейчас хорошо. Так хотелось ласки и нежности, приветливых слов, что от одного этого желания распирало грудь, как будто я все вдыхаю и вдыхаю в себя этот удивительно пахучий, настоянный свежескошенным сеном медвяный воздух, а выдохнуть никак не могу.

Я готов был хоть целую вечность оставаться с Лялей на этом островке, купаться с ней, греться на песке. Благо работа уже сделана, сено в копнах, а посему никто нас не хватится, пока все не вернутся в Костаново.

Но одна мысль все же не давала мне покоя. Я видел: место здесь обжитое… Очень может быть, когда у Ляли плохое настроение, она приходит сюда, хотя идти неблизко, километров пять-шесть. Но ведь не к ночи же!.. Бывал ли здесь с нею Тема? Очень уж по-хозяйски устроен вигвам. И лодка, и весла, и следы киля на берегу, — наверняка во всем этом участвовали сильные мужские руки, не исключено — драгоценного Темы, что для него при наличии быстроходной моторной лодки — раз плюнуть.

Я старался гнать от себя эти ревнивые мысли, боясь не то что словом, взглядом выдать себя. Ляля как будто и не замечала мои переживания. Натянув на кудри резиновую шапочку, она вошла в воду и поплыла. Я прыгнул вслед за нею, но ни резвиться, ни дурачиться возможным не счел. Мы чинно, по-деловому плавали некоторое время, потом вылезли из воды и улеглись греться на песке.

Удивительно хороша Лялька, причем во всех видах! Мне даже больно на нее смотреть, как на солнце, а не смотреть я не могу. Она лишь поглядывала на меня спокойно и задумчиво и этим ввергала мою измученную душу в еще большие сомнения.

Когда мы высохли под жаркими лучами солнца, Лялька отряхнула руки, нырнула в свой вигвам и вытащила она оттуда… Что бы вы думали? Свой акварельный портрет, который я писал в мастерской, а потом приносил показать дядюшке Фролу и оставил его в комнате Аполлинарии Васильевны.

Сейчас же, при ярком солнечном свете, я отлично видел, что и рисунок кое-где неточен (с анатомией малость нелады), и свежести не хватает (акварель ведь на одном дыхании пишут, не елозят кистью по одному и тому же месту), и выражение глаз можно было бы сделать живее.

Но Лялька глянула на мою перепуганную физиономию и, кажется, немного подобрела.

— Ты рисовал?

— Фрол-то ведь сказал тебе?

Я хотел ответить: «Чего спрашиваешь, самой ведь все известно!»

— Это ведь так, набросок, — поспешил я уверить, что могу «нарисовать» гораздо лучше. Не стал я поправлять Ляльку, что акварелью, так же как и маслом, не «рисуют», а «пишут».

— Мне нравится, — склонив голову набок и с интересом рассматривая свой портрет, сказала она и неожиданно изрекла топом, не терпящим никаких возражений:

— Поедешь учиться в художественную академию или поступишь в Строгановский. Хватит нам и одного дилетанта…

— Кого ты имеешь в виду?

— Твоего дядюшку Фрола.

— Если бы не война, он бы не был дилетантом. Когда будущие художники, кто после войны в вузы пошел, в люльках качались, дядя Фрол ходил в атаку и кричал «Ура!»

— Кое-кто и после войны успел и художником, и писателем стать, — тут же возразила Лялька.

«Тема, например, «писатель», — чуть было не ляпнул я. — В «Пионерскую правду» стихи посылал: «Как ханыги портят книги». Так что же, если не художник и не писатель, так уж и не человек? Попробуй, стань хорошим модельщиком или лекальщиком, да просто — слесарем или столяром, поработай, например, у нас в мастерской! Тот же дядя Фрол, после того как отвоевал, вместо того чтобы учиться живописи, стал экономистом, вернулся в Костаново и своим горбом поднимал здесь сельское хозяйство!»

Вслух я, конечно, ничего не сказал, а терпеливо дожидался, что последует дальше.

— Ты знаешь, — рассматривая портрет, сказала Лялька. — Я никогда не думала, что я такая, ну как бы тебе сказать, открытая и незащищенная…

— Ты добрая, Ляля, — сказал я, искренне обрадовавшись, что мне удалось передать в наброске именно то, что и хотел передать. «Схватить характер — это и есть главная задача художника» — так не раз мне говаривал дядюшка Фрол.

— Не подлизывайся, — с неприступным видом охладила мою радость Лялька. — Кормить буду позже, а сейчас у нас беседа об искусстве. Кого ты еще рисовал?