Чтение онлайн

Видимо тому, кто её нёс, стамп тоже причинял большие неудобства, поэтому он нахально и бесцеремонно попытался перебросить его на другую сторону; но незнакомец не учёл, что он накрепко подвязан к поясу, поэтому у ничего не получалось.

— Стамп… не притрагиваться… не вольно… оставь.

— Да, таки Ашаи, — про себя вымолвил тот, кто нёс.

Миланэ чуть подняла голову и увидела, наконец, старого льва, что семенил за ними.

Тем временем незнакомец без особого труда переменил её положение, и теперь Миланэ оказалась на руках перед ним; небольшой миг смотрел на неё, а она — на него. Потом быстрым движением уложил на диван пролётки и поправил положение её хвоста, что безвольно свисал. Затем уселся на противоположный диван, по ходу движения, и приказал старику-извозчему:

— К Второй Бесмерийской, живей.

Пролётка немедленно тронулась, зацокали копыта лошади.

Только теперь Миланэ, недвижно возлегая, смогла смутно рассмотреть, сколь позволял ночной свет, рассмотреть своего…

«Кто он?.. Я упала в воду? О, Ваал мой, какой кошмар… О нет, какой позор…»

…спасителя. Да, он спас её. Можно сразу сказать, что роста среднего, строен; тёмная грива неясного ещё оттенка у него коротка, в точь как у воинов Легаты, но несколько длинных прядей ниспадали на глаза. Плащ, под ним — туника; первый коричневый, вторая — серая; одежда самая обычная, из толпы не отличишь. Ни оружия, ни кошеля, ни украшений. Сидел свободно, облокотившись о край пролётки. Смотрел на ночную Марну, словно на Миланэ глядеть было чем-то неудобным или неприличным. Потом бросил взгляд на неё, измокшую, озябшую, без слов снял плащ и укрыл.

Миланэ так же, молча, приняла этот знак милосердия.

— Зачем? — вдруг задал он короткий, но понятный вопрос.

Долгое молчание.

— Я задумалась, — вдруг ответила Миланэ. Собственный ответ поразил нелепостью; это, а также стыд за своё положение, сюрреалистичность и непонятность происходящего, ночь, странное опьянение сыграли свою лепту — она вдруг захохотала громко, звонко, запрокинув голову и прижав уши. А потом, мгновенно умолкнув, укрыла правой ладонью взгляд от мира.

Потрогав висок, он продолжил созерцать ночную Марну.

— Уму непостижимо! Уму не-по-сти-жи-мо! — вздорность произошедшего совершено прибила её; она, Сидны дисциплара, считай — уже сестра-Ашаи, дочь Андарии, близкая к влиятельному роду Империи, заработавшая себе цену и познавшая свою смелость на Востоке, не дающая в обиду даже львиц-дхаарок, прекрасная мастерица редкой мантики Карры-Аррам, не говоря уже об игнимаре, — и в неведомо каком виде и состоянии прохаживалась по Марне, а потом канула в воды со Сафского моста, как когда-то несчастно-глупая Сафи. Если кто её видел и запомнил — вот смеху и позору будет. Вот извозчий, каналья, видел! И этот — этот! — тоже видел.

Этот, правда, не смеялся, не стыдил. Он просто смотрел, очень серьёзно, с оттенком любопытства.

— Кто ты? Зачем вытащил? Я умею плавать. Могу плыть! Ещё как! — сказала ему Миланэ, ощутив, что голос её дрожит, словно она вот-вот заплачет.

— Так лучше не станет. Надо лежать. Сиятельную нужно показать доктору.

— Нет. Нет! Мне нельзя к доктору, — она сделала попытку привстать, но неудачно. — Его ещё не хватало!

— Я так не считаю. Огнепламенная могла переохладиться, и не мне говорить безупречной, сколь это опасно для здоровья. Кроме того, я так и не услышал причин, которые подвигли Ашаи на такой ужасный поступок.

— Ка-какой? — дрожала Миланэ. Она действительно успела совершенно озябнуть.

— Поскорей!.. — прикрикнул лев на извозчего. — Сиятельная бросилась с моста Сафи. Символично, конечно, но мне такой способ свести счёты с жизнью выдаётся глупым.

— Никаких счётов с жизнью… Жизнь не умеет считать, — привстала Миланэ, несмотря на холод и своё положение, сверкнув глазами в темноте ночи. — Если бы я желала уйти из мира тёплой крови, то сделала всё гораздо лучше. Самоубийство — отвага, достойная лучшего применения.

Даже в таком положении Миланэ не забывала говорить цитатами.

— И также я — пока что — не сестра, — с неким вызовом заметила она.

— А кто? — несильно заинтересовался лев.

— Дисциплара Сидны у порога Приятия. Я вот-вот стану сестрой.

— Всё равно не могу понять этого происшествия.

— Я не смогу удачно объяснить льву произошедшее, не нарушив канонов сестринства. Единственное, о чём прошу — не распространяться. И никаких светских докторов… целителей… всего такого. Мне меньше всего нужна огласка.

— Так всё-таки это нелепость? Случайность?

— Чистейшая. Признаться, я удивлена не меньше, чем сир. А может, больше.

Чувствуя чудовищные усталость и сонливость, которые навалились непосильной тяжесть на сознание, Миланэ непрестанно зевала. Ей было неудобно, гадко (вся мокрая) и вместе с тем крайне хотелось просто взять и уйти в серый сон безо всяких видений, снохождений да иных миров.

— Куда я могу отвезти львицу, если к доктору нам путь заказан? — сквозь пелену прозвучал его голос.

— Туда… — слабо махнула рукой Миланэ без малейшего определения. — А, впрочем, куда угодно. Мне всё равно…

Утомлённая, она вдруг заснула, словно канув в воды Тиамата.

Когда, наконец, разбудило пение птиц, то Миланэ показалось, что она отоспалась на луны вперёд, это раз; и два — что в этом заспанном состоянии она выглядит не просто плохо, а совершенно ужасно, взъерошено и неопрятно.

Оглянулась.

Не имея ни малейшего представления о том, где находится, Миланэ медленно, со слабостью выглянула в окно. Свет яркого дня резал глаза, большая, широкая улица оказалась сухой, будто бы и не было ночной мороси. Стекло дешёвое, с неровной поверхностью, поэтому всё в нём — причудливо. Возле перекрестка играли львята.

В маленькой комнате было светло, ветрено и как-то свободно.

Она вдруг аж подскочила на кровати, и это прогнало остатки сна. Оказалось, что она спала в мастаре — очень длинной, свободной тунике, которую обычно носят старшие львицы — и не по её размеру; Миланэ явственно понимала, что или она была столь беспамятна, что переоделась без сознания, или её некто переодел. Немудрено, конечно: если бы она уснула в мокром, то в лучшем случае надолго простудилась.

— Какой скандал… — тихо сказала Миланэ, согнув левую лапу в колене и подобрав хвост. Так просидела, уткнувшись лбом в колено и совершенно безуспешно пытаясь размышлять о том, что случилось этой ночью; но все размышления сводились к обрывчатому воспоминанию безумных путешествий.

Подняла взор.

Убранство комнаты вообще было довольно скромно и состояло, по большинству, из двух кроватей, перпендикулярных окну со стенкой. Смесь запахов в ней явственно указывала, что здесь живёт самец. У комнаты не было двери. На подоконнике стоял графин. В нём оказалась вода, вполне свежая и хорошая; правда, немного тепловатая.

Миланэ как раз пила, когда вошёл он.

Окинув её взором, уселся напротив, словно чего-то ожидая.

— Как благородная чувствуется? — как-то осторожно спросил он.