Чтение онлайн

Впрочем, обычный человек не сумел бы видеть совсем.

Сожалела Накато лишь о том, что не увидит продолжения церемонии. Как подведут специально отобранных лучших животных и принесут в жертву богам. Чтобы те приняли милостиво душу Рамлы.

Впрочем, и ее видеть никто не мог после того, как уложили последний пласт дерна. И начали закапывать место упокоения — так, чтобы никто уже не нашел его.

Стоило ей убедиться, что она надежно скрыта от чужих взглядов толщей земли, она осторожно спихнула Рамлу на подушки. Сама выбралась и, вытащив пару подушек для себя, сползла с возвышения. Вытянула из-под тела покойницы одно из покрывал — той не нужно! А вот самой Накато — не помешает. Сдвинула чье-то коченеющее тело в сторону и, расстелив себе постель, улеглась.

Прикрыла глаза и вслушалась. На грани слышимости шуршала сверху почва — усыпальницу Рамлы тщательно закапывали рабы.

Постепенно шорох сходил на нет — слой почвы становился все толще. Рабы трудились не покладая рук, пока вождь, шаман, воины и все остальные в кочевье ждали в молчании.

Накато мирно лежала. Торопиться ей было некуда. Церемония продлится еще долго. Сначала закопают усыпальницу, после — шаман проведет требуемые обычаем обряды. В жертву на могиле принесут лучших животных из стад кочевья. Их кровь окропит землю, в которой упокоилась ведунья, пропитает ее. После будет тризна, так что с закатом ничего не закончится.

Люди разойдутся разве что перед рассветом. А то и позже. Спустя несколько дней кочевье снимется с места. Племя пойдет на новое место.

До того Накто не должна напоминать о себе. Ее уже не числят среди живых — она для всех в кочевье ушла в потусторонний мир. Вслед за Рамлой. Может, и проживет она чуть дольше, чем ведунья и остальные отданные ей рабы. Но это уже неважно.

Чтобы скоротать время, хотела съесть что-нибудь с подносов, оставленных для Рамлы. И выпить вина.

Но поняла, что ей не хватает воздуха. Находиться в усыпальнице просто так она могла. Но стоило попытаться что-нибудь съесть или выпить, как она начинала задыхаться.

С досадой Накато поняла, что ей придется лежать смирно, чтобы выдержать положенное время. Чтобы не выбраться, когда вокруг будут находиться люди и не привлечь тем самым к себе внимания. А еще она сообразила вдруг, что совершенно не знает, как определить — сколько прошло времени. Под толщей земли, во мраке его ход оказался для нее совершенно неощутим.

Это обескуражило.

Как же она теперь узнает, что уже можно выбраться на свободу? Откуда ей знать, бродит кто-нибудь поблизости от погребального кургана, или уже нет?

Накато даже забыла про лакомства, что лежали вокруг на подносах. Что за прок в лакомствах, если попробовать их ей удастся совсем нескоро?

Неплохо было бы поспать. Но во сне она боялась окончательно потерять счет времени.

Вот проснется — и откуда узнает, пора ли уже выбираться из захоронения? С другой стороны — просто лежать и таращиться в темноту тоже нелепо.

В конце концов Накато решила считать удары сердца. Не зря ведь Амади несколько лет назад учил ее считать! Она и будет считать — сколько хватит терпения. Или пока не заснет. А как проснется — посчитает еще какое-то время. Так, чтобы уж наверняка выждать подольше. Тогда и выберется потихоньку. Она не станет вырываться из-под земли, точно орел, камнем падающий на добычу. Прокопает вбок, потихоньку. И выглянет осторожно. И, если никого вокруг не окажется, выберется. А нору, оставшуюся от ее тела, засыплет снова, чтобы никто не увидел.

Успокоившись на этом, принялась считать.

В это же время отрешенно раздумывала: а сколько ударов сердца приходится на целый день? По всему выходило, что не один десяток тысяч. И даже не два.

Накато заснула, не досчитав до полутора десятков тысяч. Кажется, она перевалила за тринадцать тысяч ударов с половиной.

Когда вновь осознала себя и вспомнила, что находится под землей — потому так и темно вокруг — сделалось душно. Похоже, она истратила немало воздуха, что оставался внутри усыпальницы. А новый снаружи не проникал.

Можно ли уже выбираться?

Она полежала немного неподвижно, напряженно вслушиваясь. Слышала лишь удары собственного сердца — они казались преувеличенно сильными. Вены на шее вздулись.

Пожалуй, если она подождет еще немного, и выкопаться не сумеет. Стоило подумать об этом, как напомнила о себе печать на руке короткой вспышкой боли.

Амади вспомнил о ней!

Похоже, через печать он решил дать ей понять, что выбираться уже можно. Поднявшись торопливо, Накато подползла к той части усыпальницы, что выходила на подножие взгорка, под которым ее выкопали. И принялась рыть.

Лишь раз, спохватившись, вернулась к Рамле. На ощупь стянула несколько ниток жемчуга и браслетов, замотала в ткань и запихала себе под тунику. Прихватила пару бутылей вина, завернула в материю немного пищи. Прихватила покрывало, свернула все, и поползла обратно. Ей какое-то время придется провести на свободе, вдали от людей. Хочется, чтобы этот период прошел в относительном удобстве!

Копать пришлось дольше, чем она представляла. Накато начала уже выбиваться из сил, а толща земли все не заканчивалась.

Сердце колотилось так, что в ушах стоял грохот барабанов. Чернота вокруг подернулась сумрачно-алой пеленой.

На какой-то миг она, наверное, провалилась в забытье.

В чувство привела острая пульсирующая боль. Накато приподняла голову с земли, плохо соображая.

Рука! — дошло с некоторым запозданием. Это дергающая боль пронзает руку. Словно кто-то теребит ее — мол, проснись, приди в себя! Наверное, Амади сначала уловил сомнения своей игрушки, и дотянулся до печати в первый раз. А может, он уловил, что она не двигается с места, а вокруг становится меньше воздуха. Теперь же он понял, что она потеряла сознание, и принялся дергать за печать, силясь привести в себя.

С трудом приподнявшись, она принялась разгребать настойчиво землю руками. Пальцы болели, царапины от камней ныли и горели.

Это ничего. Надо только выбраться — на ней все заживает легко и быстро. Все, что ей нужно — это глоток воздуха. Всего один глоток свежего воздуха.

Земля была твердой и холодной, вытягивала тепло из тела. Сердце надсадно колотилось в ушах и в горле, в голове стоял звон.

Накато, не помня себя, онемевшими пальцами впивалась в твердую неподатливую почву, разгребала тяжелые комья. И настырно ползла, ползла вперед, подгоняемая то и дело вспыхивающей болью в руке — точно ее хлестали хлыстом.

Она не поверила себе, когда в какой-то момент ладонь провалилась вперед, в пустоту и прохладу. Крупицы земли и мелкие камешки осыпались сквозь пальцы.

Выбралась! Она выбралась.

Еще несколько судорожных движений. Накато прянула вперед — и наконец-то ощутила дуновение свежего ветерка на лице.

*** ***

Она приходила в себя, до пояса высунувшись из земли.

Пласты почвы сдавливали грудь, живот и ноги, но это было уже неважно. Значение имел лишь слабый ветерок, обдувавший разгоряченное лицо и израненные руки. И воздух, который она жадно вдыхала.