Чтение онлайн

Что ж, а соседи-то мои совсем не промах. Джин и внезапное родство с верхними кругами должно скрасить и мои монотонные трудовые будни…

Она накрыла моих новых соседей, что поселились за тонкой, как фольга, стенкой. Вчера А. увидела моего ободранного кота, важно прохаживающегося по коридору после знатного тушеночного обеда, и устроила истерику, что он заражен.

«Чем?» – поднялась моя офигевшая бровь.

«Ну как же. Как все остальные!»

А. сверлила меня большими глазами и требовала расправы.

«Нам нельзя рисковать и держать его так близко к жилищу!!!» – синхронизировался Д.

Теперь моя вторая бровь составила компанию первой.

Приводить в чувства истеричек, к тому же родственников руководства, не входило в мои вчерашние планы, поэтому я предложила Д. выпить джина. Но Д. важничал и пытался защищать вовсе не кота.

«Подкаблучник чертов!» – прошипела я и вытолкала обоих из комнаты.

Мне было очень обидно за кота, которому я даже не успела придумать имя. Может, ему тоже подойдет регистрационный номер?

Особый такой. Кошачий.

А кот, как будто поняв, о чем шумели незваные гости, сначала вытянул спину, напрягая каждый кошачий мускул, и, вцепившись в старый половик когтями, в два прыжка достиг подоконника. И был таков.

Мой десятый день уже прошел без кота.

Зато с любимейшими соседями, которые были где-то там, за тонкой стенкой изощренного эгоизма и абсурда…

Сегодня я узнаю про путевки, что разыгрываются каждый год в Народный санаторий. Его название совершенно не соответствует народной действительности, ведь там собираются должности не менее восьми знаков. Поездка туда – это целая неделя без тревоги и с сытым настроением. Счастливчика всегда выбирают методом жеребьевки. Скидывают несколько сотен бумажек с человеческими номерами в большущее ведро и вытягивают, тщательно перемешав заранее.

Потом имя победителя печатают в поздравительном письме на допотопной машинке позапрошлого века и отправляют почтой с маркой из Министерства трудового досуга. За все эти годы я ни разу не стала этим счастливчиком. Счастье – какая-то уж слишком не досягаемая для меня субстанция. Непонятная. Неоткрытая. Ненастоящая.

И сегодняшняя надежда на победу улетучилась вместе с гулким рабочим звонком окончания смены. Рабочие снимали свои пожухлые робы и торопились разойтись по баракам. Я не торопилась совсем. Обошла оба цеха, заглянула в мастерскую. Проверила списки у входа. Приоткрыла почтовый ящик. Наверное, раз двадцатый за сегодня. И совсем не удивилась, что там ничего не оказалось.

Постояла в тишине. Позвала кота. А вдруг он спрятался на производстве. Конечно же, нет. Щелкнула генератор и погрузила во тьму несколько сотен квадратных метров рабочих помещений.

Пять минут, и я дома. В своей маленькой комнатушке с одним окном, выходящим во внутренний двор. Кушетка. Мятые серые простыни, слегка пропитанные гнилью. Серый буфет, в котором нет даже зефира. Серый шкаф. Серый стол у окна. Вот бы перехватить парочку литров парадной красной, что была заказана к Празднику пролетариата. Ведь тогда какими новыми красками смогла бы заиграть моя домашняя жизнь…

Но краску достать сложно, как и выиграть путевку. Значит, впереди еще три месяца чудеснейшего времяпрепровождения в рядах самой лучшей трудовой элиты брошенных и обозленных…

Два огромных цеха – это моя территория. Сто три рабочих в моем отделе. Сто три ежедневных пайка. Сто три робы на крючках ждут прибытия своих хозяев. В каждом цехе по тридцать станков и столько же разделочных столов.

А после утреннего звонка в залах сто два человека. Номер 3–45-86 отсутствует. И его одинокая роба не тронута.

Еще в течение часа выполняю организационные обязанности и слушаю недовольных. Точнее эмоционально настроенных на работу. И, надеюсь, на ее результат.

Я люблю трудоголиков. Всегда даю им добро на увеличение рабочего плана. И обещаю выбить у руководства джин и гусениц к концу каждой недели.

И пока активисты расползаются по цехам, наполняя помещения заводским гулом станков, я спешу к баракам. Наверное, 3–45-86 у себя. Неуклюже перепрыгиваю огромную лужу у ветхого здания, наполняя до краев калоши пахучей жижей.

Ладно уж. Все равно доберусь я до цели. Стучу. Тишина. Еще стучу. Безрезультатно.

Где-то за дверью жужжат мухи. Почему я уверена, что это обязательно мухи? Потому что в наших краях их чересчур много. Как и производственных трупов.

Стучу!!! Нет, уже барабаню в шаткую дверь.

Никаких звуков вокруг.

Ну ничего!.. Если это не допитый после праздника джин так постарался, то я приму меры!!! Будь уверен, номер из пяти цифр!..

И через пять минут со мной у двери уже двое рабочих, самых крепких и сильных, на мой взгляд.

Опа! И дверь снята с петель. Захожу.

Жужжание только усиливается.

Так, где бутылки из-под джина??? Где свинский бардак?..

Но джина нет.

Серая штора плотно задернута. На стуле аккуратно сложены вещи.

В кровати лежит 3–45-86 и, видимо, не дышит с ночи, что понятно по температуре его холодных конечностей.

Я поспешно прошу рабочих вынести труп, предварительно обернув его серым одеялом.

Еще день, и его пепел развеется над озером.

А пока я сижу за серым столом усопшего, смотрю в задернутую штору и вспоминаю, что же я знала об этом теле, когда оно еще дышало.

Ни-че-го.

Одна ти-ши-на и пус-то-та.

Почему я никогда не задумывалась об этих людях?.. Откуда они прибыли в наши края? Что им нравилось, и кем он были до войны? Тяжело ли им? И жалеют ли о чем-то?..

Я сижу и перебираю вопросы. Потом перебираю ответы. И понимаю, что по-настоящему жалею лишь о том, что живу в мире, к которому стараюсь не прикасаться уже многие годы. И, видимо, настал черед широко раскрыть глаза, заключив его в свои объятия. Этот чертовски паршивый и гнилой мир, частичкой которого являюсь и я…

Маятником между мыслями о сне и работе. Так как ночью от ветров не переставали скрипеть качели, а на крыше нашего барака поселился филин, тревожно ухая. Вспоминая о потерях, я не сомкнула глаз. Не спало мое тело. Не спал и мой разум. Исковеркалось мое настоящее, завернутое в серую простыню.

А сегодня подали новые списки прибывших. Их пятеро. Стоят сейчас у входа в цех и переминаются с ноги на ногу. Ссутулились. И ждут меня.

Когда рабочий гул наполняет все клеточки нашего коллективного существа, я подхожу к ним.