Чтение онлайн

Очередной «гром небесный» случился в тот момент, когда Вассаль отодвигал приземистую тумбу, загораживающую дубовую дверь. Вздрогнула широкая спина. Он замер в ожидании. Анджей и Павел уставились друг на друга.

– Глазки будем строить? – не выдержал Павел. – ТВОЙ телефон звонит!

– Месье Раковский? – развязным тоном осведомился сержант Жулье. – Доброй ночи, месье Раковский.

– А вам не приходит в голову, сержант, что я могу уже спать? – Он вложил в свой голос все раздражение, на которое был способен в этот нелегкий час. – Или у вас опять плохие новости? Знаете, сержант, в последние дни было столько плохих новостей, что вряд ли есть смысл сообщать о них посреди ночи.

– Вы юморист, месье, – одобрительно отозвался сержант. – Новость нельзя назвать трагической, скорее из разряда курьезов. Информация получена полчаса назад, я как раз сдавал свою смену. Некая Диана Ормель – женщина, работающая в поместье Гофрэ, – не всегда носила это имя. До девяносто шестого года, то есть пока ей не исполнилось девятнадцать лет, эта женщина носила имя… – Сержант сделал эффектную паузу и с удовольствием закончил: – Дидье Фрэй.

– Постойте, – не сразу сообразил Анджей. – Дидье… мужское имя?

– Да.

– Вы пьяны, сержант! – догадался Анджей.

– Немного, месье, – рассмеялся полицейский. – А где сказано, что государственный служащий, отработав смену, не имеет права расслабиться в ближайшем ночном заведении? Но пьян я в меру, месье. Всего лишь кружечка пива. Да, до девятнадцати лет это был такой крепенький паренек, отучившийся год на факультете искусствоведения университета города Гавр. Какие процессы происходили в его голове, нам неведомо, но работникам медицины данное состояние хорошо известно. Метания, плохое настроение, депрессия, жизнь утрачивает вкус… – Сержант опять развеселился. – В общем, в мае 96-го года этому несчастному пареньку в клинике Моэма Варшаля провели операцию по смене пола, и через несколько месяцев Дидье Фрэй превратился в ничего себе такую Диану Ормель.

«Раз – и в дамки», – мрачно подумал Анджей.

– Вы считаете, это та информация, сержант, которой надо немедленно делиться? Насколько знаю, за подобные операции в этой стране уголовно не преследуют?

– Но и не награждают, – сержант помрачнел. – У паренька по имени Дидье Фрэй были досадные разногласия с законом. Полиция Гавра сейчас пытается собрать информацию. Возможно, нароют что-нибудь интересное. Извините за беспокойство, месье, спокойной ночи. Вы уже в постели?

– Да, – буркнул Анджей. – Но не в постели упомянутой дамы, можете не хихикать. В любом случае спасибо за информацию. Она не повредит.

– Это полиция? – настороженно спросил Вассаль, когда он расстался с телефоном.

– Пьяная полиция, – уточнил Анджей. – Все в порядке, месье Вассаль. Можете открывать свой Сезам…

Что-то не нравилось ему в поведении Вассаля. Здравомыслящий человек вызвал бы полицию, и уже в присутствии суровых представителей власти… Но мысль-тревога в одно ухо влетела, в другое вылетела. Жажда открытий кружила голову, распрямляла извилины в мозгу. Они спускались по покатым каменным ступеням. Айзик светил фонарем, Вассаль информировал, как переставлять ноги, чтобы не разбиться, и сколько ступеней остается пройти. «Подземный этаж» под старой мельницей был расположен на приличной глубине. Но действительно, не катакомбы. Вассаль щелкнул выключателем, посетовав, что по локоть залез в какое-то дерьмо.

– Странно, – хмыкнул он. – Лампочка еще работает. В последний раз я сюда спускался, дай бог памяти, в позапрошлом году…

Стылый свет озарил каменный мешок, состоящий из двух отсеков. Воздух сухой, никакой сырости. Над дверью вентиляционная отдушина, до краев заросшая пылью. Но воздух, видимо, поступал – дышалось неплохо. Стены обложены плотной кладкой из мощных известковых блоков – неудивительно, что подвал дожил в целости и сохранности до наших дней. Отсек покрупнее, прямоугольный проем с угрожающе провисшей балкой, отсек поменьше. И больше ничего, замкнутое пространство. Охотно верилось, что Вассаль давно не посещал этот уголок своей «крепости». Пылью поросло все пространство: гора трухлявых досок, когда-то выполнявших функцию мебели: шкафы, столы с резными ножками, разломанная кровать. Видимо, предшественник Вассаля никогда не выбрасывал то, что может пригодиться даже теоретически. Груда ржавого железа: автомобильные диски, разобранный прабабушкин приемник, алюминиевые гардины, велосипед с разбитой рамой. Пыль сугробами…

– Да тут вплавь надо, – с сомнением почесал затылок Айзик.

Вассаль уловил нехитрую мысль.

– Да, тут немножко пыльно, – сказал он виновато. – Но если бы я знал, господа, что вы соберетесь почтить мой склеп, то обязательно бы убрался…

Они бродили по подвалу, чихая короткими очередями, взметая клубы пыли. Полнейшее запустение, декаданс… Мощные стены исключали наличие за ними тайника. Здесь бы потребовалось сложное механическое устройство, вряд ли у живописца Шандемо в этой мельнице имелось подобное. Павла обуял азарт, он щупал каждую плиту, простукивал фонариком потолок, до которого в буквальном смысле было рукой подать, ползал по полу, игнорируя чудовищную грязь. Неспокойно становилось на душе. Пресловутый Рубенс был здесь ни при чем. Анджей украдкой наблюдал за хозяином подвала: Пьер Вассаль уже не выглядел таким взволнованным. Он контролировал себя. В движениях появилась кошачья вкрадчивость, во взгляде – цепкость. Он держал под контролем все перемещения визитеров. В этом человеке тоже просыпался азарт…

– Франчишеку позвони, – прошептал Анджей, легонько толкнув Айзика. – Как он там?

– Не глупи, – процедил Павел. – Мы в глубоком подвале – это хуже, чем в глубокой заднице. Ты когда-нибудь слышал, чтобы в глубокой заднице брала сотовая связь?

Элементарные вещи уже не доходили. Завихрения клубились в голове. Они стояли в глубине второго отсека, где в створе небольшого возвышения лежала плоская глыба. Минуту назад ее еще не было. Он видел, как Вассаль ползал на коленях и лопатой без черенка, издавая невыносимый скрежет, отдирал налипшую за века грязь. Трое мужчин склонились над плитой. Она прилегала не очень плотно: между створом и торцом глыбы был зазор сантиметра в три, в который тоже набилась грязь. Вассаль пытался выгрести ее носком ботинка.

– Что там? – прошептал Анджей.

– История умалчивает, – пожал плечами Вассаль и прекратил бессмысленное занятие. – Подозреваю, что ничего. Праотцы по поводу этой штуки ничего не говорили, а я однажды пытался приподнять – еще была жива супруга, а женщины такой дотошный и любопытный народец… в общем, свернул с десятой попытки эту плиту, а потом замаялся водружать на место.

– Никакого Сезама? – Анджей с трудом улыбнулся.

– Я же не знал, что вы придете через пятнадцать лет и начнете искать Рубенса, – пенсионер развел руками. – А то бы порылся. Под плитой была прессованная земля вперемешку со сгнившими досками…

– Повторим попытку, месье Вассаль? – Пока отставник терялся в раздумьях, он бегло перевел разговор Айзику. Павел недоверчиво покачивал головой.

– Давайте, – решился Вассаль.

Они дружно взялись, взревели… плита оторвалась на пару дюймов и рухнула обратно.

– Подцепить бы чем-нибудь, – отдуваясь, сообщил Павел. Анджей забегал глазами по свалке металлолома.

– Нет там ничего, – быстро сказал Вассаль. – Нужен лом. А лом в сарае. Сейчас принесу.

Не успели они опомниться, а отставник уже выскользнул в проем. Стояли, слушали, как скрипят на ступенях стоптанные башмаки. Со скрежетом отворилась и закрылась дверь. Стало совсем глухо. Страх исподволь осваивал организм. Холод струился по позвоночнику. Он, кажется, начал забывать, что такое принимать взвешенные решения.

– Выскажи мнение, – как-то хрипло сказал Айзик, – этот хитрован нас тут не запрет?

– А смысл? – Слова давались с трудом, он их произносил, словно ворочал глыбы на мраморном карьере.

– Действительно, бессмыслица, – подумав, согласился Павел. – Ждать, пока мы окочуримся от голода, чтобы потом одному откопать Рубенса, которого здесь нет? К тому же Франчишек…

– А еще Изабелла, – добавил Анджей, – вполне осведомленная, куда мы направились.

– Знаешь, Анджей, никогда не чувствовал себя таким беспомощным, как в этой чертовой «командировке», – пожаловался Павел. – Во-первых, языковой барьер, во-вторых, предчувствия, в-третьих, это нелепое нагромождение насильственных смертей, от которых за версту веет безнадегой. Теряю логические нити, не могу сосредоточиться. Словно кто-то внушает, внушает…

Он сел на плиту, закурил, предложил Анджею. Тот взял сигарету, сделал затяжку, с отвращением выбросил. Не лез табак в горло.

Несколько минут они молчали. Айзик посмотрел зачем-то на часы, вскочил, забегал по каменному мешку.

– Объясни, сколько минут надо, чтобы добраться до сарая, взять лом и трусцой прибежать обратно?

– Три минуты, – прикинул Анджей.

– А прошло уже восемь! Что же тут творится? Пойду пну твоего приятеля, – он выбросил окурок и выскользнул из помещения.

– Не ходи, – опомнился Анджей. – Он сейчас придет.

– Сейчас мы вместе придем… – Павел продолжал еще что-то бухтеть, но голос отдалялся…

Все происходило как во сне. Он боялся оставаться один, кинулся было за Павлом. Завьюжило в голове, он встал в проеме, вцепившись в холодные косяки. Голова кружилась, как ротор. Остатки разума поспешно разбегались. Чего он боится? Он под защитой верных друзей, которые на опасностях собаку съели. Туман развеялся. В голове была кристальная ясность. Каменная плита за спиной притягивала, как мощный магнит. Сопротивляться притяжению было бессмысленно. Он бросился к груде металлолома, зарылся в нее, обдирая руки. Отбросил велосипед, жестяной таз с отвалившимся дном, выхватил стальную толстую трубу, служившую когда-то ножкой для кровати (судя по вваренной пяте и плоскому кронштейну в средней части). Бросился в угол, вставил сплюснутый конец в зазор между плитой и створом, стал раскачивать. Треснуло: от стенки створа отвалился целый пласт. Он вытянул его, осторожно, чтобы не порезаться, отбросил, снова схватился за трубу, начал вворачивать в расширяющийся зазор. Он не замечал, что со лба хлещет пот. Он по-прежнему был один – хотя всем «единомышленникам» давно пора вернуться…

Он всунул трубу в щель на четверть длины, начал выворачивать плиту. Навалился на трубу всей тяжестью, завыл от натуги. Плита приподнялась – он не поверил своим глазам! Повис на трубе, рискуя разбить позвоночник, подал ее в сторону. Плита сместилась, улеглась на ребра створа. Он вытащил трубу, перевел дыхание, всунул ее с обратной стороны, поместив вертикально, стал сантиметр за сантиметром смещать каменную глыбу…

Образовалось отверстие трапециевидной формы с длиной меньшей стороны около полуметра. Он бросил это дело. Хватит. Прислушался – никаких посторонних звуков. Усталости не было, азарт пьянил. Под плитой была ссохшаяся земля, он долбил ее трубой, выгребал лопатой без черенка, опять долбил, опять выгребал. Лопата заскребла по доске, он подцепил, выдернул что-то трухлявое, вонючее. Дальше вываливал руками, не обращая внимания на занозы, пока не уткнулся в еще одну плиту. Даже не плиту – чугунную крышку, вспученную от старости. Под ней еще один створ, но с этим проблем не было. Чугун – как женщина, металл прочный, но хрупкий: он ударил трубой по средней части крышки, ударил еще раз – она переломилась, как сухой лист. Одна половинка осталась в створе, вторая, подвывая, ухнула вниз. Посыпалась земля, глина. Он подобрал фонарь, брошенный Айзиком, встал на колени, осветил замкнутую нору на глубине пары метров. Что-то там было – можно не сомневаться. Утолщение в полу. Маловато для гроба. Жажда открытий уже сводила с ума. Он подтащил к норе сломанный велосипед, сбросил вниз, туда же отправил трубу, опустился на второй створ, проверив на прочность каменный выступ. Вроде держит. Перехватился за него руками, повис, нащупал ногой велосипедную раму, которая удачно утвердилась по диагонали между полом и стеной, разжал руки, рискуя вывернуть голень. Рама под ногой прогнулась, хрустнула, словно ветка, он упал на бок, отделавшись ушибом лучевой кости…

Вскоре он уже долбил фонарем холмик в полу, оказавшийся ржавым железным ящиком, вросшим в земляной пол. Примитивный короб, окованный по ребрам полосками стали с заусеницами. Все покрыто ржавчиной, грязью, одному богу известно, как эта штука открывалась. От фонаря не было толку. Он опять «активировал» трубу, стал наносить удары под днище. Ящик скрипнул, сдвинулся. Теперь он бил в одну точку – на стык пластины и коробки. Раздался жалобный треск, короб развалился. Обнажилось прогнившее нутро, обитое слоями свиной кожи. Странная (а может, и не странная) штука, обтянутая той же кожей, сморщенная, сдавленная, отдаленно напоминающая чертежный тубус, на который нечаянно сели. Он схватил эту штуку, обливаясь потом. Сердце бешено колотилось. Ничего мистического. То, что он держал в руках, было всего лишь вместилищем, контейнером. Внутри находилось нечто. Если нечто сохранилось, то это просто картина. Обычная картина – безо всякого сверхъестественного сопровождения. Стоимостью каких-то двести (может, триста) миллионов североамериканских единиц…

Ларчик открывался проще некуда: полоска кожи разматывалась, как бинты вокруг раны. Первые слои с хрустом отвалились, остальные медленно расплетались…

Что значит – ничего мистического? Стоило избавить от обертки древнее творение, как волосы зашевелились, застопорилось дыхание, он насилу продохнул. От полотна исходило НЕЧТО. Дрожали кончики пальцев, многократно усилился страх. Но любопытство было сильнее. Он был обязан перебороть эту мистическую дурь…

Полотно находилось в ужасном состоянии, он пристроил его на коленях, начал осторожно разворачивать, хотя прекрасно знал, что это должны делать специалисты в соответствующей обстановке и правильными инструментами. Но он не мог не заглянуть хотя бы краем глаза. Возможно, это действительно был Рубенс. Во что он превратился! Почти четыре столетия в глуши и мраке явно не пошли творению на пользу. Краски во многих местах слезли, поблекли, холст изрыли трещины. Страшно представить, во что это превратится, если пролежит еще лет десять. Но, видимо, восстановимо, если бережно и только специалистами… Вечер после распятия. «Современники» утверждали, что ученики Христа Иосиф и Никодим успели снять Учителя с голгофского креста до заката. Завернули в погребальные пелены, которые впоследствии стали Туринской плащаницей – на одной стороне негатив человека, лежащего лицом вверх, на другой – отпечаток его спины (вроде связано с возрождением) – и отнесли в гробницу – небольшую пещеру, высеченную в скале недалеко от Голгофы. Вход в гробницу подперли тяжелым камнем, поставили стражу, чтобы ученики не унесли тело. Но не помогло. Наутро камень был отброшен, тело и стража пропали. Взвыли от горя ученицы Христа, они как раз собирались обмыть тело и завершить погребальный обряд. Но тут явился ангел, возвестивший, что Христос воскрес… Но это будет только утром. На картине – хмурый вечер. Уныло, сумеречно. Скалистый холм, выгибающийся дугой, провал седловины. Седой туман клубится на дне впадины, виснет клочьями, цепляется за грязно-желтые камни. Обломки скал, изрезанные рубцами и морщинами. Зеленые шапки деревьев на далеких вершинах. На центральном плане розоватая дымка. Самый знаменитый в мире крест. Двое бородатых мужчин в нищенском рубище уже почти сняли тело. Один придерживает его за ноги, второй укладывает голову на погребальную ткань. На лицах мужчин печаль, решимость, одухотворенность. Мертвое тело Христа поражает своим беспощадным реализмом. Это не мертвый бог, это мертвый человек. Истощенный, израненный, с безвольно поникшей головой. Сальные волосы спадают на землю. Запястья и щиколотки покрыты запекшейся кровью, черны, кажутся приклеенными. Грудь пробита. Распятие – не шутка. Самая ужасная из всех казней, придуманных «сердобольным» человеком. Процедура умирания могла продолжаться сутками. Вбивались гвозди между лучевыми костями. Прибивали ноги. Тело казненного повисало на кресте таким образом, что точка опоры приходилась на грудь. Вся тяжесть верхней половины тела давила на ребра. Кровь приливала к мышцам грудного пояса, мышцы деревенели, сдавливали грудную клетку, человек не мог набрать воздуха в легкие, задыхался. Он старался опираться на ноги, чтобы было легче, и нередко палачи перебивали голени мечом, чтобы несчастный терял последнюю точку опоры и быстрее задохнулся. Согласно Евангелию, мучения Христа на кресте продолжались шесть часов. Стражники, стерегущие Голгофу, торопились закруглиться до заката, поскольку вечером наступала иудейская Пасха, великий праздник, и три мертвых тела над городом (а попутно с Христом казнили двух разбойников) смотрелись бы неуместно. Разбойникам перерубили ноги (Христу не рубили, тут художник «приукрасил»), а Иисусу один из воинов копьем пробил ребра, и из тела мгновенно потекла кровь и вода…

Профессиональный интерес гнал нарастающую лихорадку. Он поедал глазами древнюю холстину. Нечто подобное можно увидеть на картине Ганса Гольбейна Младшего «Мертвый Христос». Лежащий обнаженный человек с вытянутыми руками и ногами. Страшный мертвец, черное застывшее лицо. Худая мумия. Вроде бы Гольбейн этой частью несохранившегося алтаря решил оттенить образом покойника светлую сцену его Воскресения. Но то, что он срисовывал своего героя с утопленника, известно доподлинно. Даже Достоевский, не чуждый декаданса, однажды замечательно прокомментировал работу: «Да от этой картины у иного еще и вера пропадет!» Не под впечатлением ли этой работы Рубенс писал свое «Снятие с креста»? А может, и не Рубенс. Ведь ни у одного из великих художников не было столько учеников и сотрудников, сколько у великого фламандца. Сколько из них постигло его манеру? Как он сам мог справиться с неиссякаемыми потоками заказов, которые стекались в его антверпенскую мастерскую со всех концов Европы?..

Затекла нога в районе голени. Он неловко ее подвернул, почувствовал боль. Посмотрел наверх, в узкую трапецию проема. Словно очнулся. Сколько времени прошло, как он начал корячиться над плитой? Время встало – но только для него. Где-то наверху оно шло. Пропал Вассаль, пропал Павел, что-то неладно в этом датском королевстве…

Он вывалился из склепа, не чуя боли в растянутых связках. «Тубус» под мышку, вооружился лопатой без черенка, сел на корточки, обернувшись в напряженный слух. Страшная догадка по поводу личности убийцы! Ведь этот человек постоянно крутился вокруг Гвадалона, всегда оказывался в нужном месте в нужное время, контролировал все события, имея своего приятеля в полиции, держал руку на пульсе, знал про все… Пьер Вассаль! Крепкий мужик, физически развитый, проблемы со здоровьем явно напускные. Заполучил «легенду», первую половинку картины, развил активность – чем еще заняться на пенсии? Подбросил ее Анджею, да еще и приковылял на место убийства Травеля, дабы убедиться, что процесс пошел (как не обнаружить наметанному глазу «проглотившую кол» Изабеллу?). А когда узнал, что искомое в его подвале, чуть не облез от удивления. Стоило учинять вакханалию, убивать ни в чем не повинных людей? Ему никогда и в голову не приходило подозревать этого человека. Бедный Павел. Бедный Франчишек… Что происходит наверху?

Он стиснул лопату, двинулся наверх, к выходу. Вышел. Пусто. Никого. Желтоватый мерклый свет озарял первый этаж смешного домика. Черный проем в прихожую, два окна напротив задернуты незатейливыми шторами. Черный кот лежал в углу на подстилке, буравил выходца из подземелья желтыми глазами…

Убийца находился рядом, ждал, затаился. Краем мозга он отдавал себе отчет, что ситуация насквозь абсурдна. Куда все подевались? Почему убийца не возвращается? Ждет, что Анджей сам принесет ему вожделенную картину? Но как он мог взять в голову, что, отчаявшись дождаться сообщников, тот сам начнет выворачивать плиту? Данный вопрос Анджей не заострял. Анализ был неуместен. Он на цыпочках вышел на середину комнаты, повертел головой. Кот на подстилке недовольно заворчал.

– Заткнись, – прошептал Анджей. – Тебя тут еще не хватало…

Убийца был здесь – абсолютное, не требующее доказательства знание. Если не в доме, то снаружи. Лезть напролом он не решился. Подошел к восточному окну, выходящему на свалку, отогнул штору. Перехватил под мышку горшок с каким-то загибающимся фикусом, поставил на пол. Отомкнул шпингалеты, отворил окно. Свежий ветер пронесся по комнате. Ночь была безлунная, тучи бесконечной ордой плыли с запада на восток. Он оставил в комнате лопату, перевалился через подоконник. Спрыгнул с небольшой высоты, присел, стал слушать. Бывший фундамент старой мельницы возвышался над землей. Привести в порядок эту часть территории Вассаль не собрался. Из камня, очевидно, был выполнен только пояс фундамента. В оставшуюся часть сваливали все, что попадалось под руку: булыжники, кирпичи. Зияли пустоты, незалитая опалубка. Он напрягся, навострил уши – почудился приглушенный голос. Видимо, послышалось: ветер бормотал в листах кровельного железа. Он двинулся вдоль стены – на южную сторону, где имелась калитка, и можно безнаказанно уйти. Но далеко он не ушел. В кустах под фундаментом раздался глухой стон. Он вздрогнул, покосился по сторонам, сменил направление. Но до края этой каменной глыбищи он не добрался. Нога попала в трещину, он невольно воскликнул, присел. Осторожно вытянул ногу. Еще немного, и свалился бы в глубокий провал, где свернул бы шею. Пот хлынул градом. Он попятился от разлома, вытянул шею. В пустоте что-то лежало. Торчал предмет, для человека, обладающего воображением, способный ассоциироваться с вывернутой рукой…

Он вытянул из куртки телефон, надавил на первое, что попалось. Средненький фонарик, но, видимо, сойдет. Он вытянул руку, осветив лежащее в пустоте тело.

Одна нога у Вассаля была согнута в колене, другая вытянута. Рука неестественно изгибалась. Голова составляла с телом угол девяносто градусов, подбородок уперся в шею, лицо казалось спокойным…

Он чуть не задохнулся. Зря грешил на доброго соседа… За спиной что-то хрустнуло. Напрасно он вскричал, подвернув ногу! Он забыл про стон в кустах, выронив телефон, сделал прыжок из сидячего положения. Ударился плечом, но не выронил заветный «контейнер» из свиной кожи. Кто-то бросился к нему, он откатился дальше, вскочил, рванулся на восточную сторону дома. Помчался, рискуя разбиться, миновал распахнутое окно, из которого выпал минуту назад, снова повернул. За спиной кто-то топал. Не лучшая ситуация, чтобы вступить в бой. Его просто свалят массой, а потом добьют! Перед глазами дрожала узкая полоса – край фундамента. Он был уже на северной стороне, где теснились подсобки, мастерская, сарай, в котором Вассаль хранил свои рыбацкие принадлежности… Он швырнул «тубус» вниз, не стал задерживаться на краю, спрыгнул, сделал неуклюжее сальто, сцапал картину, помчался в узкий просвет между сараями. Последняя мысль: неужели ушел? Он вырвался на каменистый пустырь и слишком поздно понял, что он не предназначен для спринтерских забегов: споткнулся о первый же булыжник, покатился, крича от боли, и в завершение треснулся виском о камень, отчего на несколько мгновений потерял сознание…

Но как-то очнулся, встал. Ноги дрожали. Картины в руках не было, она валялась под ногами, но поднимать ее не было смысла: хрустели камни под ботинками, темнота выдавливала человека с пистолетом. Словно по заказу вылезла луна: яркая, сочная. Он все же дернулся – видимо, рефлекс. То ли бежать хотел, то ли поднять то, что валялось…

– Ни с места, – сказал человек. – Полиция.

Анджей судорожно сглотнул. В горле пересохло.

– Жулье? – прохрипел он. – А вы-то здесь откуда?

Сержант подошел поближе. Он не был похож на пьяного. Он смотрел на Анджея очень пристально, оценивающе, как-то даже с брезгливостью.

– Вы подумали, что после кафе я поехал на бал? А вот вопрос, месье, был ли я в кафе?

– То есть ваша трогательная история про Диану Ормель…

– Сущая правда, – сержант засмеялся. – Была такая информация. Сделайте, пожалуйста, два шага назад. А лучше четыре. У вас картина под ногами – нехорошо, месье. Такая ценная вещь…

Он еще не издевался, но в глазах уже горел сардонический блеск. Очень трудно было сдвинуться с места. Он с натугой оторвал ногу от земли, словно вытягивал ее из болота, отступил.

– Еще, месье, еще, – Жулье выразительно показывал стволом, куда ему встать. Он нагнулся, не сводя с Анджея черной дырочки ствола, поднял «тубус». Нахмурился, почувствовав досадную легкость контейнера, быстро раскрутил.

В контейнере было пусто.

– Ах, какая жалость, – сказал Жулье, вскинув голову. В голосе зазвенели металлические нотки. – Но здесь ничего нет, месье. Как же это вышло, объясните?

– Не может быть, не верю, – Анджей вытянул шею, чтобы посмотреть, сделал шаг.

– Ни с места, – спохватился Жулье. – Буду стрелять. Уж поверьте на слово, месье, в этой штуковине ничего нет. Некрасиво, месье.

– Да уж, сержант, – согласился Анджей. – Это не очень красивая история. Ну что ж, как говорится, наш геморрой – ваша проблема. Ищите. Может, стоит позвать для пущего успеха Катрин Дюссон, инспектора Филибера Шовиньи, пару полицейских собак?…

– Молчать! – рявкнул сержант. Пистолет в его руке дрогнул. Анджей не понял, какая сила отправила в атаку. Вроде не было команды из мозга. До сержанта было три шага – он одолел их прыжком, послал кулак, чтобы засветить негодяю в глаз. И засветил: сержант взвыл от боли, защититься не успел, голова дернулась, словно на шарнире. Он схватил его за грудки, но тот уже опомнился, хотя и выронил пистолет – голова вернулась на место, он ударил ею – резко, без прелюдий. Молния сверкнула между глаз, взорвалась переносица. Анджей отлетел, хотя и устоял на ногах. Что-то горячее потекло по лицу. Мозги встряхнуло качественно, но дважды два пока было четыре. Все же подготовка полицейских значительно лучше подготовки рядовых художников. В глазах двоилось, он упорно сводил фокус, шатался, видел, как сержант неловко нагнулся, поднял пистолет, но пока еще держал его стволом вниз.

– Говорите, месье, где вы спрятали картину. Не заставляйте обшаривать весь дом. Я слушаю вас внимательно. Правдиво, кратко…

– Ладно, буду краток, – пробормотал Анджей… и резко оттолкнулся, чтобы в прыжке схватить мерзавца за горло! Хоть смешной, но шанс. Да, видимо, опоздал. Сержант уже вскинул пистолет. Он был не рохля.

Сухо грянул выстрел. Анджей накрыл сержанта, оба покатились по земле…

Он не умер, что было немного странно. Полежал, не увидел ни тоннеля с мириадами огней, ни доброго лица архангела Михаила, склонившегося над преставившимся, с кряхтением начал подниматься. Сержант Жулье был мертв от точного попадания пули в висок. Маленькая дырочка левее уха, под головой – расползалась лужа…

Он остался сидеть, взялся за голову, словно собрался выдавить из нее стреляющую боль. Кто-то подошел, нагнулся над сержантом, подобрал пистолет, тяжело вздохнул и опустился рядом. Он поднял голову. Луна еще не скрылась. Перед глазами мерцало бледное лицо лейтенанта Катрин Дюссон. Она казалась невероятно уставшей, подавленной, опустошенной. Словно силы, которые были в этой женщине, дружно покинули ее вместе со спасительным выстрелом.

– Здравствуйте, месье, – тихо сказала она. – Мы постоянно встречаемся с вами при каких-то странных обстоятельствах. Вы не пострадали? Господи, у вас все лицо в крови…

– Надо просто помыться, – отшутился Анджей. Он застыл, шевелиться не хотелось. – Вы очень кстати, Катрин, спасибо. Наверное, этот тип меня бы пристрелил.

– Мне тоже так показалось, – прошептала она. – Но факт остается фактом, месье, я убила коллегу, с которым проработала полтора года, который был, если призадуматься, неплохим парнем… – Что-то дрогнуло в ее голосе. – Теперь придется пережить пытки внутреннего расследования…

– Переживете, – Анджей протянул руку, коснулся ее запястья. Катрин вздрогнула. – Вы неспроста оказались здесь, Катрин? Вы давно подозревали Жулье?

– Что? – Она вышла из оцепенения. – Нет, месье, недавно. Второй день. Я случайно узнала, что вчера ночью сержант не ночевал дома. Пришел под утро, завалился спать. А во второй половине дня поступило сообщение о смерти Жерара Травеля…

– Почему вы стали им интересоваться?

– Случайно. Он опаздывал в отдел, а в планах значился выезд на место пьяной драки у парка Локруа, где пострадали двое, а потом – разборка у начальника управления. Я звонила ему домой. Мамаша ответила, что Арман уже убежал. И вдруг начала жаловаться, что он работает всеми ночами, приходит разбитый, толком не успевает поспать. Мне показалось это странным. Я начала сопоставлять даты. А сегодня ушла с дежурства пораньше, села в машину в переулке напротив управления, стала ждать, чтобы убедиться, что я не права…

Она замолчала, задумалась. Медленно достала телефон, набрала номер. Долго ждала, пока абонент соизволит отозваться.

– Инспектор? Сожалею, что не могу вам пожелать спокойной ночи… Это был Жулье… Да, они действительно нашли Рубенса – это не сказка… Жулье убит. Мы в доме Вассаля… Хорошо, инспектор, будем ждать группу. Да и вас, если вам не лень оторваться от кровати. Всё… – Она бросила на землю телефон, закрыла глаза, закрыла лицо руками.

– Картина осталась в подвале, – тихо сказал Анджей. – Я чувствовал, что кто-то увяжется. Решил обезопасить себя.

– Хорошо, – она кивнула, опять провалилась в траурную задумчивость. Потом встряхнулась, помотала головой. – Да что же это такое… Пойдемте, месье, в дом, там подождем. Здесь холодно, ветрено, можно простыть.

Они поднялись, побрели обратно в дом. За сараем остановились.

– Господи, месье, вы так кровоточите, словно это вас убили… Смотреть на вас тошно… Постойте. – Она развернула его лицом к луне, поднялась на цыпочки, стала всматриваться в его «повреждения». Ее глаза оказались совсем близко, Анджей впервые почувствовал, что от них исходит необычный свет.

– Не дергайтесь, давайте я вас вытру, а в доме найдем бинты и воду… – Она достала чистый носовой платок, приложила к его лбу. – Не шевелитесь, постойте минутку, пусть остановится кровь…

По телу что-то поползло. Анджею стало интересно. Появилось нестерпимое желание поцеловать лейтенанта полиции. Он положил ей руку на плечо. Она вздрогнула, пристально посмотрела в его глаза. Он поцеловал ее в рот, который начал открываться и хотел что-то сообщить. Напрасно он это сделал. Людям свойственно исправлять одни ошибки на другие. Слишком чувствительная у него натура…

– О, месье… – сказала она срывающимся шепотом. – Что это на вас нашло?…

– У вас никого нет, Катрин? – спросил он.

– В данную ночь никого… Да и вообще как-то, знаете… Всю жизнь по Зодиаку любовные огорчения.

Она тоже не устояла, обвила его шею, впилась в него губами. Устоять было невозможно. Зачем он это сделал? Холодная змейка поползла по спине. Он уже знал эту женщину. Этот поцелуй был знаком. Этот запах, эти ощущения, которые никогда не повторяются с разными женщинами. Пусть он был пьян в ту далекую ночь, пусть было темно, как в гробу… Он задрожал, не в силах побороть лютый холод, оторвал ее от себя, отстранил, с ужасом начал всматриваться в ее глаза, которые излучали уже не тепло. Плохие глаза, нездешние. Слишком поздно он сообразил, что надо было бить сразу, а теперь он упустил драгоценные мгновения.

Она уже вышла из зоны поражения. Напряглась, приготовилась.

– Что-то не так, месье? Вы в чем-то не уверены?

– Да, Катрин, – простодушно признался он. – Я могу быть уверенным только в том, что ни в чем не могу быть уверенным.

Она холодно засмеялась.

– И если это выражение истинно, то тем самым оно и ложно.

Ему в лоб смотрели сразу два пистолета.

– Не двигайтесь, месье. Вы сами виноваты, что ко мне полезли. Я хотела завершить это дело деликатно, тихо, но, видимо, не суждено…

Он мог бы выбить один пистолет, рискнуть, сыграть в рулетку, но чтобы сразу два… Он отступил к сараю, прижался спиной к дощатой стене. Она стояла в трех метрах, не сводя с него оружия и двух решительных глаз.

– Перестаньте, Катрин, – спотыкаясь, произнес Анджей. – Сейчас приедет полиция…

– Полиция? – удивилась Катрин. – Какая полиция? Ах, вы имеете в виду этот липовый звонок инспектору…

– Бедный Жулье, – вырвалось у Анджея.

– Конечно, – согласилась Катрин. – Он был немного доверчив и до сегодняшнего вечера не совершил ни одного уязвимого с точки зрения законности поступка.

– А вам, конечно, нужны деньги. Причем немалые и сразу. Не думаю, что вас интересует высокое искусство.

– Возможно, – допустила Катрин. – Деньги нужны даже для того, чтобы без них обходиться. Неплохая фраза? В Тулузе имеется подпольный коллекционер, который согласен выложить за работу мастера от тридцати до пятидесяти миллионов евро.

– Продешевили, – поморщился Анджей. – Картина в ужасном состоянии, но стоит раз в пять дороже.

– Пускай, – пожала плечами Катрин. – Бедной женщине, выросшей отнюдь не в роскоши, научившейся до тридцати лет сводить концы с концами на одну зарплату, – этого хватит. Давайте не будем толочь воду, месье. Пойдемте в дом. Вы достанете картину из подвала…

Очень хотелось спросить, а что будет после? Но это уж точно – «толочь воду».

– Вы развили бешеную деятельность, Катрин. Неужели были уверены на сто процентов? Вы настолько азартны?

– Ну, хорошо, месье, – она отошла еще на один шаг. – Вы сами виноваты. Напросились. Все могло закончиться приемлемо для вас. Я не испытывала желания вас убивать. Не полезь вы ко мне со своими нежностями… Вы бы просто получили по голове, лейтенант Дюссон мирно бы исчезла.

– Но вас бы все равно обвинили в убийстве…

– С какой стати? Убийства совершил сержант Жулье. Докажите обратное. А лейтенант Дюссон не устояла перед соблазном, поддалась сиюминутной слабости и скрылась с дорогой картиной. Меня бы объявили в розыск не за убийства, а за банальное похищение того, что никому не принадлежит. Согласитесь, в этом есть разница?

– Объяснитесь, Катрин, – настаивал Анджей. – Эта история тянется от некоего Никола Лефрена, искусствоведа, любителя старины, который однажды гостил в этих краях и…

– И был, не поверите, моим двоюродным дедушкой, – засмеялась Катрин. – А я – его внучатой племянницей и пока еще не работала в полиции Шантуа. Зачем вам эта сложная цепочка, месье? Потянуть резину? Пожалуйста. От Никола Лефрена я получила первую половинку картины – несложно подмазаться к любимому двоюродному дедушке. Ранее он разговаривал со старухой Антуанеттой, хитромудрой Мишель Одрэ… Последней не понравилось, что половинка картины оказалась не у нее. Я знала эту выдру, она из Кале, настоящее имя Мари Антуар, водила знакомство с некой Николь Пуатье, не слишком дружелюбно расположенной к закону. Знакомое имя, правда? Я дважды отправляла за решетку Мари Антуар, так что у нее не было оснований испытывать ко мне симпатию. Она пыталась перетянуть на свою сторону Николь, которую я держала на крючке. Мари прошлась по всей цепочке: Никола Лефрен, архивариус в Шартарене по фамилии Ле Пьен – двоюродный брат Никола Лефрена, вышла в Шантуа на мой след, дала понять, что она в курсе интриги, и где-то затаилась. Заставила понервничать. Но как забраться в запасники вашего музея? А тут еще распоряжение от нового владельца: ограничить доступ в галерею, установить сигнализацию, посадить охрану. Знали бы вы, как я расстроилась. Решила выждать. А Мишель Одрэ пошла ва-банк. Надавила на Николь, была уверена, что сможет отключить сигнализацию. Но Николь-то дружила с головой, не пошла на предательство. Сообщила мне. Потом впустила Мишель в подземный ход, через несколько минут впустила меня…

– Вы дали ей по голове, выволокли через северную дверь к беседке, и… – не стал заканчивать Анджей.

– Вы и дальше понимаете, месье. Франсуа Винье я поймала на мелком воровстве. Он сдал в ломбард хитроумный браслет и страшно испугался, когда его схватили за руку. От него требовалось немногое – проникнуть в галерею и сфотографировать ВСЕ картины Шандемо. По понятным причинам, я боялась намекнуть, что именно хочу. Но он не мог, в галерею никого не пускали. И вот появились вы, распорядились отпереть экспозицию, куда он немедленно проник – на вполне законных основаниях. Но вы не вовремя туда вошли. Да еще что-то заподозрили, потащили наверх целую стопку картин. Ночью при помощи Николь я проникла в Гвадалон, а Винье приказала ждать недалеко от входа в поместье. С помощью отмычки я вскрыла ваши апартаменты. Вы спали, испуская едкий смрад перегара.

– Очень загадочная ночь, – ухмыльнулся Анджей.

– Что вы, месье, я ничуть не нимфоманка, – она не смутилась. Почему она должна смущаться мужчины, которого держит на прицеле? – Я обыскала апартаменты, посмотрела в ванной. Картины лежали в шкафу. Но в ту минуту я не знала, что это ДРУГИЕ картины!

– Оноре Фрагонар, – пояснил Анджей. – А Шандемо я спрятал под матрас, куда вы забраться не догадались.

– Именно. Я сняла картины на цифровой фотоаппарат, положила их на место и весьма довольная… – Она замолчала, подбирая правильно определение.

– Решили созорничать, – помог Анджей. – Это так романтично. К тому же пьяные мужчины – такие непонятливые, неповоротливые.

– Вроде того, – кивнула Катрин. – Не так уж часто у меня случаются контакты благодаря этой паршивой работе… Я вернулась в Бруа, оттуда побежала на дорогу, нашла Винье, который совсем продрог, показала ему снимки. Он вскричал, что это не Шандемо… Признаюсь, месье, в вопросах высокого искусства я немного не сведуща. Оторопела, сорвалась, схватила его за грудки, кажется, крепко вмазала. Он кричал, что не хочет иметь со мной дела, бросился бежать, вопя, что немедленно пойдет в полицейский департамент. Я его догнала… в общем…

– Оба погорячились, – заключил Анджей. – На мое счастье, вы решили не возвращаться в Гвадалон.

– Николь легла спать, – пожала плечами Катрин. – Она не знала, что я вторично нарисуюсь. А я не инспектор Гаджет, у которого голова превращается в вертолет, а ноги в ходули. Что вас еще интересует, месье? Вы искали Кассара. Нашли. После вас я его тоже нашла. Вместо того, чтобы бежать из города, он отоварился в винном магазинчике и собирался промочить глотку. Вот кретин… Мы поговорили с ним в тиши ночного парка. У меня есть жетон, месье, и на такую публику он действует безотказно. Он рассказал все, что рассказал вам. О том, что Мишель кое-кого знала, о сообщнике злодея в Бруа, об архивариусе в Шартарене, о том, что зовут его Симон Ле Пьен…

– Дальше, – потребовал Анджей.

– Можно было допустить, что вы пожелаете прокатиться в Шартарен. Вы пришли к нам в управление, врали про Кассара, убыли. Я отлучилась под каким-то убедительным предлогом, ехала за вами. Вы проскочили нужный поворот… Далее ясно, месье? К сожалению, под горячую руку попалась и племянница месье Ле Пьена. Я вызвала полицию, сделала фото…

– Вы ловкая женщина, – похвалил Анджей.

– Спасибо. Потом я погнала обратно, поставила машину в лес, увела какой-то дремучий джип от парковки перед свинофермой, ждала вас на дороге, долго ждала. Злость обуяла, хотелось уж вытолкнуть вас на встречную полосу. Потом опомнилась. Я не хотела вас убивать. И пытать не собиралась. Зачем раньше времени открывать свое лицо? А вот убрать на некоторое время… Увы, меня постигла неудача. Но я успела в Шантуа и даже помогла Жулье прибрать эту скотину Лубянского – он как раз кругами ходил вокруг притона и не решался лезть туда в одиночку. Вы опять пришли в полицию – жаловаться. И опять я не могла вас достать. Николь Пуатье слышала часть вашей беседы со старой Антуанеттой, испугалась, подкараулила старуху в саду. Дура. Девчонка выходила из-под контроля, надеюсь, вы понимаете? Еще немного, и ей пришло бы в голову начать меня шантажировать. Вы опять пришли в полицию – доложили о смерти Николь. Явился сержант, что я могла? Вы – ходячее проклятье, месье! На сутки вас запирают в камере – инспектор загружает меня работой. Хоть волосы на голове рви. Но вот охранное агентство разрывает договор, уходит прислуга, вы остаетесь одни, не считая пьяного дворника. Я бы справилась с вами, я уже согласна была на все. Но тут появляются ваши друзья! Я помчалась в скалы в обход Гофрэ, хотела проследить за вашим поместьем – ведь я не знала, кто приехал, – нарвалась на этого кретина Травеля… Сидела и грустила – до вас теперь не добраться, пойду-ка я иным путем. Рискованным, авантюрным. Окажись картина не у вас, а, скажем, у Ирен Маклассар, возникли бы временные сложности. Окажись картина у инспектора – тоже неприятно. Но ведь сработало?

– Сработало, – согласился Анджей. – И самое захватывающее: события текущего вечера.

– Интуиция мне просто кричала об этой «мельнице», – похвалилась Катрин. – Но я никак не могла ее связать с домом Вассаля. И лишь когда вы туда направились, я прозрела…

– Мы вроде незаметно уходили, – проворчал Анджей.

– Я заняла позицию между Гвадалоном и Бруа. Вы думаете, я забыла про подземный ход? Я видела, как вы потеряли женщину… Не волнуйтесь, мне было не до вашей куклы. Позвонила Жулье, встретилась с ним у станции техобслуживания. «Арман, – сказала я, – как ты относишься к десятку-другому миллионов евро?» Он не заподозрил меня в людоедстве. Я почти убедила его в том, что убийца – Вассаль, я привела убедительные доводы. Он растерялся, не смог сориентироваться в ситуации. Решил довериться мне, на свою беду. Арману очень нужны были деньги… Мы, не скрываясь, подошли к дому Вассаля. Вышел ваш белобрысый парень. «Полиция, – сказали мы. – Специальная операция», – и отвели его в машину, которая стояла в двухстах футах за поворотом. Он не стал сопротивляться полиции. Битый парень. Мы отняли у него телефон, заперли в машине (я заранее обесточила полицейскую рацию). Надеюсь, там он и сидит. Изоляция в машине хорошая, выстрел он вряд ли слышал. Вернулись, проникли в дом. Старина Вассаль как раз выбирался из подвала. Растерялся, увидев нас. «Пойдемте, месье, в машину», – сказала я. Сержант остался в доме, а мы с Вассалем вышли. Он, тертый профи, заподозрил неладное, хотел сбежать. Увы, пришлось догнать и… В общем, я вернулась к двери. Ваш друг тоже вышел из подвала. Они о чем-то спорили с Арманом: один на французском, другой на польском. Цирк. «Спецоперация», – сказала я, выводя вашего друга во двор. Он вел себя нервно, о чем-то спрашивал. Странные люди – им никому не пришло в голову подозревать полицейских! Разумеется, я не повела его в машину – зачем нам в машине два человека, умеющих думать? Небольшая черепно-мозговая травма, месье. Он лежит где-то в кустах…

Он точно помнил, что в этой многолюдной драме был еще один участник. Но битая голова не соображала. Катрин стояла перед ним, она была уверена, что ей ничто не угрожает. Франчишек в машине. Павел в ауте, Изабелла далеко и с поврежденной ногой… Она сбросила со счетов этого участника драмы, хотя и знала про него. По кустам за ее спиной пробежала легкая дрожь. Еще одна – уже ближе. Тень скользнула за подсобку. Главное, не фиксировать взгляд, не подавать вида…

– Я вернулась в дом, в дверях столкнулась с Жулье. Он не стал соваться к вам в подвал (куда вы денетесь?). Начал сомневаться. Мы стояли на пороге – довольно долго. Я его убеждала – в ценности картины, в виновности Вассаля, в возможной причастности Раковского. О том, как уволимся из полиции, заживем… В принципе, он был уже не нужен. Я могла избавиться от него. Он раздражал, действовал на нервы. Еще немного, и его бы посетила закономерная мысль. Но тут вы бросились на прорыв – он мгновенно пришел в себя, мы разделились, кинулись в обход дома…

Гибкая тень выскользнула из-за подсобки, медленно приближалась по стеночке. До нее оставалось несколько метров…

– Хватит болтать, месье, – сказала Катрин. – С вас картина. Милости просим в подвал.

– Хорошо, – Анджей оторвался от стены. – Пойдемте. Но вы должны мне пообещать, Катрин…

Пронзительный индейский клич огласил пустырь! Свирепая кошка набросилась сзади на преступницу, повисла на ней. Та не ожидала нападения, выронила один из пистолетов. Изогнулась, чтобы сбросить с себя неожиданный «приплод». Но та вцепилась ей в горло. Катрин захрипела и сделала единственное, что было уместно в данной ситуации: врезала противнице локтем под дых! Та свалилась с нее с диким воплем. Анджей уже летел, Катрин развернулась, выбрасывая руку с пистолетом – ее глаза блестели от страха, – он ударил по запястью, железная штуковина куда-то полетела, не успев произвести выстрел. Он видел перед собой перекошенное лицо, которое несколько минут назад он с таким упоением целовал… и ударил кулаком между глаз. Второго раза не потребовалось. Он вложил в удар всю душу. Преступница свалилась как подкошенная…

Ну что ж, если дама упала, джентльмен обязан упасть рядом. Он рухнул вслед за ней на колени, тупо смотрел на неподвижное тело. А Ирен Маклассар уже прыгала вокруг него, хватала за плечи, трясла, брызгала слезами, хрипела, как простуженная:

– Месье Раковский, где Рубенс?.. Немедленно говорите, где Рубенс?… Если вы не скажете, я вас убью, месье Раковский! Ну, пожалуйста, скажите, дайте хоть взглянуть краем глаза…

– Ирен, дорогая, вы так хорошо начали, – бормотал он. – Зачем нам портить впечатление от этой незабываемой встречи? Вы обязательно увидите картину, обещаю, все ее увидят…