Чтение онлайн

В день, когда нам выдали табели об окончании седьмого класса, отец пришел с работы немного взволнованным. Внутренний карман его летнего плаща непривычно не оттопыривался поллитровкой. Вечер обещал быть непредсказуемо трезвым. Непредсказуемость началась с того, что отец неожиданно решил составить мне кампанию в прогулке с Лаем, что вызвало молчаливое изумление всех членов семьи. Во время прогулки все трое – отец, Лай и я были удивительно скованны. Даже Лай прежде, чем задирать лапку, в нерешительности смотрел на отца, словно ожидая специального разрешения на осуществление естественных собачьих действий. Отец был сосредоточен и непривычно собран.

– В общем, так, Алексей, – почти торжественно начал он свой монолог. – Сегодня перед сном прими ванну и побрейся, – он оценивающе поглядел на три волосины, топорщившиеся в разных местах на моей прыщавой физиономии. – Завтра мы вместе пойдем на завод. Представлю тебя Павлу Семенычу – начальнику нашего цеха. Он дал добро на твою временную работу в цеху. Будешь официально принят учеником мастера. Мастер, чтоб ты понимал своей невразумительной головой, – это я, то есть, как говорится, твой отец. Отсюда и все проистекающие последствия: будешь плохо работать, лениться или шкодничать там, или, что бывает, воровать народное имущество – опозоришь рабочую династию Смирновых, которая с тобой только-только зарождается.

– А что на заводе можно украсть? – зачем-то спросил я. Отец на мгновение задумался и сказал:

– На самом заводе – не знаю. А у нас при цехе есть только склад чугунных болванок. Которые никому не нужны. Но я это так, для примера сказал. В качестве, так сказать, нравственного ориентира. Ну, если хочешь, можешь рассматривать мои слова, как инструктаж по технике безопасности.

Вымывшись в ванной и впервые в жизни сбрив отцовской электробритвой жидкую поросль на своей физиономии, я ощутил значимость предстоящего момента и, рухнув в кровать, провалился в пропасть бытия. Перед первым рабочим днем сны мне не снились. Хитрый организм впитывал в себя отдых, как верблюд воду перед долгим переходом пустыни.

Завод ошарашил меня неожиданным грохотом, огромным количеством людей и непонятного железа. Но больше всего меня поразила человеческая речь. На мгновение мне показалось, что я нахожусь где-то заграницей: люди разговаривали между собой на каком-то знакомом мне, но не до конца понятном наречье. Я не сразу понял, что заводская лексика – это обычный русский мат, которым люди не ругались отчаянно и зло, как мне приходилось слышать на улице от пьяных. Заводской народ матом просто разговаривал. И делал он это легко и непринужденно, очень уместно употребляя матерную терминологию не для связки слов, а в качестве единственно возможного инструмента языкового общения.

Отец был немного встревожен этой неожиданной для меня погруженностью в «латынь». Когда кто-нибудь из встречных обращался к нему по матушке с каким-нибудь заурядным вопросом, отец, косясь на меня, начинал отвечать, с трудом подбирая русские слова, словно иностранец, не имевший должной практики разговорной речи. Видя мое смятение, отец впервые в моей жизни немного смутился, брякнув по-иностранному:

– Такова селява, сынок.

Цех, где работал отец, был похож на крытый павильон железнодорожного вокзала. Грохот в нем стоял неимоверный. Люди в спецовках смахивали на очень крупных муравьев. Они что-то куда-то носили-приносили, с кем-то смеялись и ругались, понятливо кивали и отчаянно жестикулировали. С непривычки все это выглядело очень привлекательно. У меня захватило дух от осознания того, что я сегодня же стану частью этого процесса, стану одним из этих муравьев, творящих неведомые мне пока чудеса.

Отец подвел меня к одетому в костюм с галстуком улыбчивому дядьке с лицом, похожим на блин.

– Дядя Паша, – представился дядька и протянул мне, как взрослому, пухлую и неправдоподобно горячую ладонь.

– Вылитый ты, Петрович! – сказал дядя Паша, кивая на меня и обращаясь к отцу. – Чувствуется, такой же орел будет. Твоя кровь!

– Так для себя ж и делал, – во второй раз за утро смутился отец.

– Попомнишь мои слова: будет твой парень директором завода! А пока… Знаешь, какое первое воинское звание было у Петра Великого? – обратился он ко мне.

– Солдат, – проявил я нетвердые знания истории.

– Не-а. Ба-ра-банщик! Представь себе! – засверкал блином дядя Паша, словно это звание он присвоил русскому царю лично. – Я и сам не знал. Но у меня зять – историк. Он про этого Петра знает больше, чем тот сам про себя знал: когда куда ходил, с кем и где трах… – дядя Паша застыл в стопоре, размышляя, вероятно, о нелегкой судьбе государя. – Короче, очень образованный у меня зять, хотя и козел недоношенный. Но об этом – в другой раз. А пока, уважаемый Алексей Алексеевич Смирнов, будьте любезны, пройдите со мной в отдел кадров нашего орденоносного прославленного предприя-тия, чтобы оформить надлежащие документы. Свидетельство о рождении не забыл?

– Держи, – сказал отец, вытаскивая из нагрудного кармана невзрачную книжечку. – Жена вчера весь вечер искала, еле нашла.

– Бабы… – задумчиво и беззлобно объяснил дядя Паша.

В отделе кадров ко мне отнеслись доброжелательно. Какие-то бумажки оформили быстро. Не читая их, я впервые в жизни поставил в конце текста подпись. Подпись получилась неказистая, поскольку почерк у меня отвратительный. Ее не украсила даже большая закорючка, которую я поставил в конце для солидности. Посмотрев на меня, красивая статная дама из отдела кадров сказала:

– Прежде чем расписаться, посмотрел бы, под чем расписываешься. А вдруг мы тебя женили вон на Лидии Васильевне, а ты и не в курсе.

Полная и моложавая Лидия Васильевна расплылась в тяжеловатой улыбке:

– Не боись, парень, это шутка. Погуляй годок-другой, отрасти петруньку…

На складе опытная кладовщица оглядела меня оценивающим взглядом и выдала мне новехонькую спецовку и черные ботинки из толстой кожи, оказавшиеся удивительно удобными. И спецовка, и ботинки были мне впору, чему я немного удивился, потому что школьную форму родители всегда покупали мне на вырост.

Дядя Паша отвел меня в заводскую поликлинику, находившуюся недалеко от цеха.

– Надо пройти комиссию на профпригодность, – пояснил он. – Дело почти формальное для твоего молодого возраста.

Пожилой врач внимательно осмотрел мою тощую тушку, больно потыкал в меня пальцем, постучал по коленкам молоточком. Он одобрительно хмыкнул, глядя на мою мускулатуру, которую я накачал, разгружая вагоны. Окончив осмотр, он тоном школьного учителя сказал:

– Вальцовщик – это не хрен собачий. Это сложная профессия. Настоящий вальцовщик должен обладать такими качествами как аккуратность, осторожность, хорошая физическая подготовка, резкость соображалки, пространственное мышление, острый слух, точный глазомер, психическая уравновешенность, быстрая реакция, хорошая зрительно-двигательная координация, умение концентрироваться и, конечно, способность к наглядно-практическому мышлению. С больным сердцем или легкими в этой профессии делать нечего. Слава Богу, со здоровьем у тебя все в порядке. Спортом занимаешься?

– Нет, – кисло заявил я.

– Странно, мышечный каркас у тебя для четырнадцатилетнего подростка развит прилично, выше нормы.

– У бабушки в деревне на огороде работал, – зачем-то соврал я.

Доктор удовлетворенно кивнул и сказал:

– По своей анатомии твой организм идеально подходит для занятий современным пятиборьем. Знаешь, что это такое?

Я отрицательно покачал головой.

– Мало кто знает, хотя это и олимпийский вид спорта. Плаванье, фехтование, кросс, стрельба из пистолета и даже конный спорт – вот что это такое. Настоятельно рекомендую. У нас на заводе единственная в городе заводская секция пятиборцев есть.