Чтение онлайн

Но так и не смог их найти.

На закате следующего дня Леонардо был приглашён почтить усопшего царя. Перед чёрным траурным шатром стояли дервиши; они царапали себе лицо и грудь и молились, наложницы и служанки били в тамбурины и кричали: «Увы, нам!» Одни молились, а другие причитали непрерывно и днём и ночью. Хотя обычай требовал, чтобы царь был похоронен на следующий день, не было ни погребальной процессии, ни чтения правоверными «Soorat el AnAm» — шестой сутры Корана: лагерь ждал сыновей Уссуна Кассано, чтобы они забрали тело отца и погребли в родной земле.

Следом за Куаном Леонардо прошёл под полог шатра, где действительно стояли носилки — точнее, длинная скамья; на ней, покрытый алым кашмирским платом, вытянулся громадный труп. Слабо пахло камфарой, розовой водой и разложением.

А ещё — кофе и табаком.

Куан повёл Леонардо дальше, и они перешли с мужской половины, за тяжёлые завесы персидских ковров, в гарем. Уссуна Кассано не сопровождали жёны — только наложницы; а сейчас их всех увели в шатёр Кайит Бея.

В гареме они увидели калифа — возлежа на персидском ковре, он как ни в чём не бывало покуривал трубку и пил кофе.

А рядом с ним сидел Уссун Кассано — живее живого.

Калиф испытующе глядел на Леонардо, явно ожидая его реакции. Но как бы ни был удивлён Леонардо, он поклонился и обратился к Уссуну Кассано:

— Рад видеть тебя воскресшим, великий царь.

Кайит Бей чуть заметно и одобрительно улыбнулся.

— Ты подождёшь моего сына здесь, — сказал Уссун Кассано. — Мы приготовили тебе хорошее укрытие.

— Когда он прибудет, сиятельный?

— Он уже в пути и будет здесь послезавтра к ночи.

— Как ты узнал это? — удивился Леонардо.

— Ему рассказали птицы, — сказал калиф, намекая на почтовых голубей; но не добавил к шутке улыбку. И он, и Уссун Кассано пристально смотрели на Леонардо, словно ожидая от него ответа на невысказанный вопрос. Плач и причитания снаружи сливались в завесу шума, заглушая любую беседу, растворяя её в своём рокоте, подобно грохоту океанских валов на прибрежных скалах.

— Значит, принц был извещён прежде, чем кто-либо в лагере? Не вызовет ли это подозрений?

Калиф кивнул, откровенно довольный: Леонардо своим вопросом дал ему прекрасную возможность покрасоваться.

— Мы хотим, чтобы это выглядело лишь соблюдением приличий, — сказал он, — поскольку наша вера не позволяет не предавать земле умершего. Принц поверит этой маленькой хитрости, потому что если мой дорогой друг властитель Персии на самом деле ушёл бы на небеса, Аллах допустил бы малое промедление, дабы он мог быть погребён в своей святой земле. — Калиф провёл рукой в воздухе и пробормотал молитву, словно этим благословением мог отвести от Уссуна Кассано смерть на вечные времена.

— Ты останешься здесь, пока не прибудет мой сын, — сказал перс Леонардо, и тому оставалось лишь кивнуть. — И я побуду с тобой.

По спине Леонардо пробежал холодок: он вдруг подумал, что, когда он убьёт царского сына, царь убьёт его.

Куан и калиф поклонились и оставили их одних.

От царя тянуло запахом плесени; он сидел, курил и попивал кофе, словно был один. Леонардо счёл за благо первым не вступать в разговор.

— Я сам буду на носилках — потому что мой сын пожелает увидеть моё лицо, — сказал наконец царь и слабо усмехнулся. Потом продолжал: — Я объясню, как нужно будет всё сделать — позже.

— А тело на носилках? — спросил Леонардо.

Уссун Кассано резко тряхнул головой, как бы отказываясь иметь что-то общее с тупостью.

— Это для тех, кто желает выразить почтение. Они не заметят разницы. Тело пахнет смертью, и этого довольно, разве не так? Но мой сын, — повторил он, — пожелает увидеть моё лицо. Он останется здесь, со мной. Он захочет побыть один. Ты убьёшь его, когда он задремлет. Ты услышишь, как снаружи, у шатра мальчик запоёт песню. Это сигнал перебить охрану моего сына. Мой сын не должен подняться с ковра.

— Как я узнаю?..

— Узнаешь. — После очень долгого молчания царь проговорил: — Я люблю своего сына.

Леонардо взглянул на него в упор и кивнул. Он заперт в ловушке вместе с безумцем, который не может отличить убийства от доброго ночного сна; его начало слегка трясти. Он ведёт себя как трус, сказал он себе.

И собирается убить, как трус.

Он выбросил эти мысли из головы и трезво отметил, что должен считаться с безопасностью Сандро и Америго — что было правдой. За себя, за свою жизнь Леонардо не боялся — его страшила мысль об убийстве, о хладнокровном планировании деяния столь ужасного... и что-то шевельнулось в соборе его памяти — нечто, чему лучше бы остаться погребённым; он смотрел на персидского царя — а видел длинный узкий коридор. «Глаза — окна души», — мелькнула у него мысль.

И привела к другой мысли, лежавшей совсем рядом. Сейчас он не может войти в свой собор памяти.

— Он храбр в бою, — сказал между тем Уссун Кассано, подразумевая сына. — Мой народ до сих пор зовёт его Доблестным. Он лучше своих братьев.

Леонардо молчал.

— Мы могли бы использовать его храбрость и ум в бою, ибо пламя войны горит сейчас от Эрзерума до Евфрата, а в землях твоего калифа дела ещё хуже. Ты знаешь об этом?

Леонардо признался, что ни о чём не знает.

— Ты знаешь, почему должен убить моего сына?

Леонардо кивнул, потому что Куан рассказал ему.

Тем не менее Уссун Кассано пересказал ему всё с начала до конца, словно этим мог искупить свою вину.

Причиной того, что Унгермамет покрыл позором своего отца, были горные курды.

Они ненавидели Уссуна Кассано. Они завидовали его мощи и его клану, который правил всей Персией. В прошлом году они распустили слух, что царь умер, и Унгермамет, который всегда слишком доверял тому, что ему говорят, поспешил захватить трон прежде своих братьев. Он привёл с собой армию, что охраняла Багдад и весь Диарбекир, и захватил ограждённый стенами город Шираз, самый важный в Персии. Когда курды узнали об этом, они отправили ему огромное подкрепление, которое грабило всё, что встречало по пути.

Но тогда он, Унгермамет, узнал, что курды обманули его и что отец взял своё дотоле стоящее войско и двинул его отвоёвывать Шираз. Хотя кое-кто из вождей заступался за принца перед Уссуном Кассано, Унгермамет побоялся, что будет предан ими, как был предан курдами; и он бежал к врагу — к Великому Турку Мехмеду, который назвал его своим сыном, открыл ему — небывалое дело! — доступ в свой сераль и дал войско — воевать с армиями своего отца.

Как раз сейчас это войско опустошало окрестные земли.