Чтение онлайн

Таким образом турки смогли стянуть силы на территории мамлюков и укрепиться на завоёванных у Персии землях.

— Я послал к тем рубежам конницу и пехоту, — говорил Уссун Кассано, — но я не смогу победить, если стану бороться с сильными сторонами своего сына. Его слабости — гордость, доверчивость и нетерпеливость. Он попадётся на ту же уловку, на какую его поймали курды. Рискну утверждать, что с курдами он и приедет. Я постараюсь, чтобы они умерли не так легко, как мой любимый сын. Благодарение и слава Ему, Кто бессмертен, — прибавил он нараспев. И, помолчав, продолжал: — Буду удивлён, если кто-то из моих сыновей опередит его здесь. В любом случае, это будет им хороший урок. Но пока мы не закончим дела, ты не оставишь меня, даже если придётся смотреть, как я трахаюсь с наложницами. — Он засмеялся. — Ты боишься, что я убью тебя, верно, маэстро? Это не так уж невозможно... и, если дойдёт до этого, может случиться, что ты убьёшь меня.

Леонардо улыбнулся — и на миг ощутил спокойствие и странное родство с этим человеком.

Миновало два дня; если не считать скудной трапезы при свете погребальных свечей после того, как лагерь отходил ко сну, царь сидел один и молился с полным сосредоточением. Казалось, ему совсем не нужен сон.

Сегодня вечером ожидали прибытия Унгермамета и его телохранителей. Труп с носилок — одного из гвардейцев Уссуна Кассано, укушенного змеёй, — убрали так тихо и незаметно, будто это сделали руки теней или призраков.

— Великий царь, как удаётся тебе сидеть в неподвижности столь долгое время? — спросил Леонардо, когда царь перестал молиться. Он больше не мог выносить молчания.

Уссун Кассано удивил его, ответив, как священник ответил бы ребёнку:

— Упражнения в благочестии, маэстро. Литания Моря. Именно молитва хранит нас над океанской волной. — Он рассмеялся, негромко и без малейшей иронии. — Жизнь — как океан, маэстро. Я молюсь за сына. Молюсь, чтобы он перешёл в рай. — И он проговорил нараспев: «Мы затмим их взоры, и они поспешат, один за другим, к Мосту над Геенной».

— Кто это — мы? — спросил Леонардо, набравшись смелости.

— Аллах.

— А чей взор будет замутнён?

— Врагов Аллаха, — загадочно ответил Уссун Кассано. «И Аллах оградит тебя против них, ибо Он Всевидящ и Всезнающ. Покров Трона простёрт над нами, Око Божие видит нас».

Он наверняка продолжал бы свой речитатив, обращаясь уже прямо к Богу и не задумываясь над тем, что неверный подслушивает его молитвы — если бы не появилась одна из его наложниц. На ней было длинное чёрное покрывало, и одета она была вполне пристойно, так что лишь малая часть её тела оставалась открытой. Она поклонилась и ждала. Когда царь обратил на неё внимание, она извлекла из складок платья расшитый драгоценными камнями кошель; в нём были краски и маленькое зеркальце. Женщина опустилась на колени перед Уссуном Кассано и начала накладывать грим на его лицо и грудь — покуда кожа у него не стала бледной, как у трупа. Потом тушью она нанесла вкруг его глаз тени, и, когда работа была закончена, лицо его приобрело характерный лоснящийся оттенок и неподвижность трупа. Прежде чем наложница исчезла — так же тихо и тайно, как появилась, — царь велел ей оставить тушь Леонардо. Она отдала склянку и объяснила, как наносить на лицо угольно-чёрное снадобье.

— Теперь я мёртв, маэстро, а ты — всего лишь тень...

Они ждали.

Леонардо вернулся к своей записной книжке, которую заполнял рисунками и мучительными записями. Оттерев, насколько можно было, песком руки от следов туши, он пролистал страницы, где теснились диаграммы, наброски механизмов, ружей и орудий.

Вдруг в лагере поднялся крик, давая понять, что Унгермамет вот-вот прибудет.

С этой минуты подготовка к убийству стала механической: оно словно уже свершилось, Унгермамет как бы уже был мёртв.

Леонардо ждал за ложной занавеской, что была позади большого старца с одеждой и личными вещами царя. Сам же царь, завёрнутый в погребальный саван, неподвижно лежал на носилках — в ноздрях и ушах, как велел обычай, хлопок, глаза закрыты, руки сложены на груди, щиколотки связаны — впрочем, развязать узел можно было одним движением ноги.

Сквозь маленькую прорезь в ткани шатра, что открывала узкую полоску улицы, Леонардо наблюдал, как въезжают в лагерь разведчики Унгермамета. Горели факелы и костры, но ночь была тёмной, безлунной, и глубокая тьма казалась плотной на ощупь, словно поглотившей весь мир; было уже поздно, ближе к рассвету, чем к полуночи. Он видел, как несколько всадников развернулись и умчались с донесением к своим командирам; а позже с шумом и ликованием в лагерь влетели пятьсот гвардейцев Унгермамета. Знамёна их были полусвёрнуты из почтения к памяти Уссуна Кассано. Сам Унгермамет, однако, держался от них поодаль. В сопровождении дервиша, читающего Символ Веры, он вошёл в лагерь пешком, словно нищий; но одет был по-царски и так же высок, как отец.

Несколькими минутами позже пять гвардейцев вошли в шатёр. Говорили они чересчур громко, словно боялись наткнуться на джинна или призрак. Леонардо затаил дыхание, неподвижный, как клинок, который он крепко сжимал в руке. Он озирался, бессознательно ища в своём укрытии ядовитых змей — света было ровно столько, чтобы различить движение. Однако за всё время, которое Леонардо провёл здесь, он не видел ни одной змеи — возможно, запах смерти был им не по вкусу.

Осмотр был поверхностным, савана царя стражники не касались — это было правом лишь одного Унгермамета.

Сын царя вошёл с двумя дервишами и муэдзином, который, как позже узнал Леонардо, был слеп — так он не мог видеть жён и наложниц принца в гареме. Муэдзин медленно, нараспев читал сутры низким, красивым гортанным голосом — а Унгермамет в это время отбросил погребальный покров с лица своего отца.

Принц зарыдал, завыл, и Леонардо услышал возню — дервиши пытались оттащить Унгермамета от отца. Унгермамет высвободился и велел всем убираться из шатра. Потом он обошёл вокруг носилок, говоря с умершим, как он считал, отцом, умоляя его о прощении и молясь за него. Один из дервишей заглянул было, желая провести Унгермамета в его шатёр; но принц отказался покинуть отца.

Уссун Кассано хорошо знал своего сына.

Унгермамет мерил шагами чёрный шатёр. Он говорил с отцом, задавал вопросы, давал обещания — словно думал, что сможет возвратить мёртвого к жизни одним лишь усилием воли. Каждые две-три минуты он прикрывал лицо, плакал и качался взад-вперёд на пятках. Мгновением позже он вновь начинал ходить; так проходил час за часом, и Леонардо начал опасаться, что принц вообще не ляжет спать.

Но сколько сможет Уссун Кассано лежать неподвижно?

Скоро Унгермамет придёт в себя и обнаружит ловушку; однако пока Леонардо ощущал скорбь и боль юноши — они расходились волнами, точно жар от возбуждённого зверя. Если он снова коснётся отца — заметит ли, что тело тёплое? Но нет, он не тронет савана. Не выкажет неуважения, ибо сейчас, в этом шатре царства жизни и смерти были одним. Живой мог быть слеп, а мертвец видел.

Леонардо окостенел. У него затекла нога, мурашки бегали не то что под кожей — в самых его костях. Если принц не отправится спать, Леонардо придётся убивать его лицом к лицу.

Он содрогнулся при этой мысли, но взял себя в руки. Безрадостно усмехаясь, он гадал, куда бы поместил его в своём аду божественный Данте? В четвёртом круге, в последнем потоке? Или вверг бы его в лёд с самим...

За шатром высоким тонким голосом запел мальчик.

Унгермамет остановился, прислушиваясь.

Если убивать его — так сейчас.

Леонардо выпрямился, осторожно перенёс тяжесть тела на затёкшую ногу и прикинул, как набросится на принца.

Если он промедлит ещё минуту, принц опять начнёт ходить... и, возможно, наткнётся на Леонардо. Времени не осталось. Скоро снаружи поднимется шум резни. Если Леонардо не справится...

Он перережет Унгермамету дыхательное горло; набросится сзади, оттащит от отца и... Миг спустя с быстротой собственной мысли Леонардо рванулся вперёд, считая шаги до Унгермамета, как если бы он сидел на крыше шатра и издалека направлял убийцу.