Чтение онлайн

— Сжигают мёртвых.

— Скорее уж можно подумать, что подожгли лагерь.

— Да, очень похоже, — согласилась она.

В свете, падавшем из открытого входа в шатёр, Леонардо различал её лицо. Теперь она не казалась ему жалкой подделкой Джиневры — скорее её сестрой, нет, кузиной, сохранившей фамильные черты, но в более грубом, вульгарном облике. Он ощутил желание, пульсирующий жар в чреслах... и всё же что-то было не так, неправильно.

— Я чую вонь, — сказал он, как бы размышляя вслух. — И порох... Не опасно ли смешивать ингредиенты для пороха, когда...

— Не думаю, что эмир позволил бы делать что-то, в чём нет нужды, — сказала Гутне.

— Так ты знаешь его?

— Он уважаемый человек...

— Хотя и евнух.

— Да, — сказала Гутне. Она сидела, опустив глаза, словно боялась взглянуть на Леонардо.

— Почему? — спросил Леонардо. — Из-за того, что он близок к калифу?

— Я знаю, калиф всем говорит, что Хилал его отец. Может быть, потому... потому, что он в чести у калифа. Но уважения не добьёшься приказом. Его даруют свободной волей. Тебя, маэстро, уважают.

— Кто?

— Царь Персии, — сказала Гутне. — Он оставил тебе свой шатёр.

— В утешение за мой позор.

— Не думаю, — сказала Гутне, и Леонардо притянул её к себе. И всё же он колебался, хотя она с готовностью приникла к нему; он отстранил её, затем прижал к себе с такой силой, что она едва могла дышать. В этот миг он не видел перед собой ни Джиневры, ни Симонетты, ни даже Гутне. Он ощущал лишь жар тупого ненасытного желания и понимал, что это желание воспламенилось в нём оттого, что сегодня он убивал и ранил людей. С ним были жестоки, и он сам был жесток, как человек, который понимает, что потом пожалеет о своих поступках, но остановиться уже не в силах. Если бы Гутне сопротивлялась, он взял бы её силой, обошёлся бы с ней как с теми людьми, которых он убивал рефлекторно, механически, словно работая рычагом или воротом; и она закрыла глаза, когда его пальцы пробрались сквозь курчавые завитки волос на её лоне, и указательный палец вошёл внутрь, проверяя её... и убеждаясь, что желание не увлажнило её. Она знала... знала... И Леонардо ощутил гнев, словно она и в самом деле пыталась отбиваться от него. Желание в нём превратилось в жар, растёкшийся по ногам, по животу, пенис онемел и, едва он попытался войти в неё — безвольно обмяк. Однако желание не исчезло; он чувствовал себя оленем во время гона; похоть пожирала его, но, сколько Гутне ни пыталась помочь ему, его плоть оставалась мёртвой... безразличной... далёкой, как тот огонь, что бушевал у реки, на поле битвы.

Он оттолкнул Гутне, на сей раз мягче, приходя в себя, и поднялся. Одевался механически, не думая. Гутне было принялась опять ласкать его, но он велел ей спать, заверил, что вернётся, что не покинет её, и, уже успокоенный, вышел из шатра и двинулся за пределы широкого оборонительного кольца из близко поставленных пушек, мортир и возов — к кострам, пеплу, обугливающейся плоти.

Они нашли Уссуна Кассано в одиночестве, в городе трупов и отрубленных голов, насаженных на пики. Они нашли его в небольшой мечети; от его армии осталась едва ли десятая часть. Вонь разлагающейся плоти была вездесуща; даже костры, горевшие на месте базарной площади, не в силах были поглотить горькой тошнотворной вони. Шлюхи и солдаты, персиянки, сражавшиеся бок о бок с мужчинами, дети и горожане — все обратились в дым. Город был предан огню, однако невозможно было определить, кто здесь жёг, закалывал, рубил, насиловал и грабил — персы или турки.

Кайит Бей тотчас же приказал снять с пик все оставшиеся головы и похоронить по надлежащему обряду. Чтобы выполнить этот приказ, солдатам пришлось прежде перебить собак, которые не желали отдавать без боя свою жуткую добычу. Был разгар дня; воздух был обильно насыщен пеплом, который пропитал грязью сам солнечный свет, усиливал духоту и жару. Воздух, которым трудно было дышать, который обращал всё окружающее в череду расплывчатых миражей — словно это место было гигантским фантомом, кошмарным видением, представшим воспалённому уму солдата, умирающего от жажды в сердце пустыни.

Но едва армия стала лагерем вокруг города, персидские землевладельцы и надсмотрщики пригнали крестьян и торговцев из окрестных селений, которые уцелели от разора — чтобы поставить торговые ряды и устроить должную встречу Кайит Бею. Уже маркитанты, мясники, булочники, повара, новые отряды шлюх тянулись к городу, торопясь не упустить прибыльного дела — на армии Кайит Бея, разросшейся до ста тридцати тысяч, можно было недурно заработать.

— Царь зовёт тебя, — сказал Куан Леонардо, который вместе с Хилалом и Миткалём устанавливал вокруг лагеря гигантский круг пушек и прочих орудий, включавший в себя даже солдат, занятых тревожным ожиданием в горах. Мамлюки, которые двигались пеше и конно, в фалангах, почти не отличавшихся от фаланг Древней Греции или Македонии, которые созрели для битвы и стремились к ней, которые радостно молились Аллаху, Единому и Сущему и призывали Его имя, которые взывали к богине войны, богине жизни и смерти, выпевая посвящённый ей псалом: «Mun shan ayoon Aishe», — эти мамлюки теперь потрясённо сникли перед истинным ликом недавней, окружавшей их со всех сторон смерти.

Леонардо кивнул и пошёл за Куаном через лагерь в самое сердце Калиндры.

— Я слыхал, ты нынче враждуешь со своими друзьями, — сказал Куан.

— Как поживает Америго? — спросил Леонардо.

— Он живёт в моём шатре. Ты мог бы повидаться с ним, но, похоже, ты предпочитаешь общество евнухов.

— А что, Америго... согласен с Сандро? — Леонардо не хотел выдавать себя, не хотел даже намекать на возможность того, что он действительно ответствен за смерть Зороастро.

— Тебе бы следовало поговорить с ними обоими. Сандро не уверен в том, что видел.

— Не уверен?

— Он не так везуч, как мы... у него нет системы запоминания.

Леонардо рассмеялся с нескрываемой горечью.

— Какая система может помочь в такие времена? — Даже обсуждать подобное казалось кощунством; здесь, где воздух был тесен от множества мёртвых душ и испепелённых останков того, что ещё недавно было живой плотью, они говорили о мелких своих огорчениях; перед лицом вечности рассуждали о самой основе эфемерного... и всё-таки о важном, потому что хрупкая связь любви и дружбы существовала даже здесь, где смерть и резня были так привычны, что их переставали замечать.

— Ты знаешь, что здесь произошло? — спросил Леонардо.

— По словам персов, на них напали ночью, и большинство было перебито в своих шатрах.

— Это же бессмыслица! Царь не мог настолько позволить себе размякнуть, чтобы...

— Нет, маэстро, — сказал Куан, — это правда. Всякому случается заснуть.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — раздражённо сказал Леонардо.

Куан отвёл от него взгляд и улыбнулся, но в улыбке была ирония.

— Его также превзошли числом, и ему довелось сразиться с отборными янычарами Мустафы.

— Мустафы?

— Это любимый сын Великого Турка. Из всех его сыновей Мустафа больше всего похож на отца, как Зейналь был больше прочих похож на Кассано. Они прятались в горах.

— Значит, царь недооценил его.

Куан пожал плечами. Они проходили мимо незарытой могилы. У края ямы стоял на коленях человек в разодранной одежде, голова его кровоточила в тех местах, где были вырваны волосы; он выл и плакал, содрогаясь неудержимо, как в конвульсиях. Женщина, стоявшая за ним, тоже плакала, пронзительно подвывая и причитая. Хотя Леонардо знал, что не следует заглядывать в могилу, он не смог удержаться. Там были только женщины и дети.