Зеленое синело сон немелДымила сонная нога на небосклонеИ по лицу ходил хрустящий мелКак молоко что пляшет на колоннеКак набожно жена спала внизуВверху сидела в золотом жилетеПила лозу что бродит на возуИзнемогала в обществе скелетаБеспомощно но мощно о мощнаТаинственная мышь в стеклянной чашкеКак шахмат неприступная грешнаСомнительна как опера-ромашкаЖурчи чулан освобождай бездумьеБольшое полнолунье ублажайНемотствуй как Данунцио в ФиумеЛожись и спи на лезвии ножаРжа тихо, нежно ржа, прекрасно ржа.
Париж, март 1926
«Закончено отмщение; лови…»
навылет на бегу
В. Кемецкий
Закончено отмщение; лови!Клочки летящие последних дней и ложныхНо белых белых белых,Белых белых белых; белых! плеч любвиНе забывают (это невозможно)Стекает ниц холеный бок лекалаСползает жизнь наперекор навзрыдПокрыта мягким белым лунным каломОна во сне невнятно говоритНе возвращайтесь и не отвращайтесьСкользя по крышам падая слегкаСлегка бодая головой прощайтесьКак лошадь-муза <нрзб.> старикаВ вращающемся голосе в ответеРождается угроза роза «у»Доподлинно одна на ярком светеОна несет на лепестках лунуОтравленное молоко несет сиреньюШикарной ленью полон рот (вода)Сгибает медленно пловец твои колениКак белый лист бумаги навсегда.
Париж, 1926
Человекоубийство
Уж ночи тень лежала на столе(Зеленая тетрадь с знакомым текстом)Твой взгляд как пуля спящая в стволеНе двигался; ни на слово, ни с места.Судьбой ли был подброшен этот часНо в нищенском своем великолепьеРос вечер, ширились его плеча.(Дом становился от часу нелепей).Но руки протрезвились ото снаИ разбежась подпрыгнули к роялиВ окно метнулась грязная веснаВ штанах с косой но мы не отвечалиУдар но перламутровым зубамПрозрачной крови хлест в лицо навылетИз ящика пила взвилась к гробамТолкается кусается и пилитЛетят цветы за счастье за доскуИ из жерла клавирного из печиПрочь вырываются прокляв тоскуОтрубленные головы овечьиВыпрыгивают ноги в добрый часВыскальзывают раки и клешнеюХватают за нос палача врачаРвут волосы гребенкой жестяноюИ снова отвращаются назадНазад стекают пятясь в партитуруПока на красных палочках глазаЛистают непокорную халтуру.Но вдруг рояль не выдержал, не смогПодпрыгнул и слоновыми ногамиУдарил чтицу, животом налегСмог наконец разделаться с врагамиИ грызть зубами бросился дугойВзлетела челюсть и клавиатураВошла в хребет с гармонией такойЧто содрогнулась вся архитектураВыплевывая пальцы, кровь мечаНа лестницу ворвалось пианиноПо ступеням слетело дребенчаИ вырвалось на улицу и мимоНо было с нас довольно. Больно с насСтекали слезы пот и отвращеньеМы выползли в столовую со снаНе мысля о погоне ни о мщенье,Мы выпили паршивого вина.
2. VI.1926
T'el'egraphie Sans Fil
В восхитительном голосе с МарсаВ отвратительном сне наявуРассекалась зеленая ваксаРазносила на пальцах молву.Первый, первый, первейший из первыхТише пела (так шмыгает мышь)Так летает священная гейшаНакреняя прозрачный камыш.Так над озером прыгает птицаВверх и вниз не умея присестьТак танцует над домом зарницаГде пустая гостиная есть.Издается фигляру сдаетсяЧто она под шумок умерлаПогрузилась в чернила колодцаРаскаленная света игла.В лед вошла и потухла оставшисьЧерной черточкой вялой строкиНа веленевый полюс упавшиГде кочуют пингвины-стихи.
1926
«Как медаль на шее у поэта…»
Как медаль на шее у поэтаКак миндаль на дереве во ртуБелое растерзанное летоПодымалось на гору в поту
1926
«Розовело небо, холодело…»
Розовело небо, холодело,Ранний час был дик, как иностранец.На земле молиться надоело,Над холмом возник жестокий глянец.
«В осенний день когда над плоским миром…»
A Paud Fort
В осенний день когда над плоским миромРодилась желтоносая лунаВстает из гроба русая ЭльвираДочь мраморной жены и колдунаНо впрямь Эльвира не узнала мираУмри умри несчастная ЭльвираИ вот по тоненьким вершинам елокИдет к заставам королева девНад нею плачет робкий глас ЭолаИ леший руки черные воздевЭльвира в город по вершинам елокИдет идет не слушая ЭолаЭльвира в городе свистят в дыму машиныНа шее пери белое боаИ к ней плывут шикарные мужчиныПо воздуху и разные словаЭльвиру жмет пернатое боаЭльвира слышит разные словаЭльвира-пери отвернись от мираПроснись проснись безумная ЭльвираА через год над крышами вокзалаРевел как белый тигр аэропланИ в нем Эльвира нежно танцевалаПод граммофон под радио джаз-банд.
1926
«Напрасным истреблением страстей…»
Напрасным истреблением страстейМы предавались на глазах гостейОни смеялись жались забивалисьНас покидали и не возвращалисьБыл темен вечер той последней встречиИ дождь летел со скоростью картечиНо ты нескромно прежде веселаХотела тихо встать из-за стола
1926
Бардак на весу
Владимиру Кемецкому
Таинственный пришлец не спал подлецОн шаркал шаркал тонкими ногамиОн грязною душой в одном бельеЛомался беспредметно пред врагамиВарфоломеевская ночь была точь-в-точьТочь-в-точь такой же, водною с отливомСпала спала убийственная ночьСчастливейшая из всех счастливыхВ тумане лунный рак метал икруЛил желчь и длил молчание бесплатноПотом измыслив некую игруЗашел. И вот! во сне, в белье, халатно.На сальный мир стекает свет — светаетУж тает ледяная ночь уже сквозитДругая жизнь не мертвая святаяЧто ночью слышит, видит Вечный ЖидО блядь! Дневная гладь весна ночнаяСгинь подлежащий сон, парящий стонВращающаяся и ледянаяИгла весны входящая в пальтоСредь майской теплоты где ходят льдыПобоище невидное, а вышеПереползающие в дыму столыИ там на них поэты сняв портищаАлло Алло но спит облезлый сонмУже издавши образцовый стонОставившие низший телефонПроклявшие печатный граммофонИ голый голос тонет без водыПрозрачный череп стонет без бедыВозвратный выдох молкнет на весуПрелестный призрак виснет на носуБезумно шевеля рукой клешнейС зажатой в ней плешивою лунойПокойник жрет проворно колбасуВ цилиндре пляшет нагишом в лесуИ с ним в него впившись волшебный ракТрясется в такт как образцовый фракРаскачивается небес баракКракк!!!!
Письмо швейцара
На вешалке висят печаль и счастьеПустой цилиндр и полное пальтоВнизу сидит без всякого участьяШвейцар и автор, зритель и не тоТанцуют гости за перегородкойШумит рояль как пароход, как ледИ слышится короткий рев, короткийСон музыканта, обморок, отлетЗастигнутые нотами робеютХотят уйти но вертятся, растутМолчат в сердцах то фыркают слабеяГогочут: Раз мы в мире ах раз тутИ в белом море потолков плафоновОни пускают дым шикарных душЗаводят дочь стихи и граммофоныВ пальто и университет идут под душПотом издавши жизнеописаньеОни пытаются продать его комплектСадятся в сани запрягают самиИ гордо отстраняют дым котлет
Любовь к испанцам
Испанцы это вроде марокканцевПрекраснейшие люди на планетеОни давно носили брюки клешемТрень тренькали на саблях в добрый часНа красном солнце пели и ленивоЛениво умирали в тот же вечер(Пилили горло бритвою шикарнойЕще пилок и голос ик да ик)Прекрасно молчаливо и хвастливоНе зная о законе АльвогадроВытягивали в струнку нос заливаЧтобы на нем стоял футбольный мячЗатягивали бесполезный матч.
Dionisus Au P^ole Sud
А.А.В.
Revue en un actePersonnagesPersonnagesMarie — Solveig — H'el`ene — Venus — Anne —principe femme dans la natureJesus — Dionisus — principe androgyne corr'elationdu passif et de l’actifMarie alias «Sophie» — Sephira devenant parr'efraction Sophie Achamot ^ame humaineChrist non encore n'e — conscience humaine — ratioAngeVoyageurset snobs ex.Розовый крест опускался от звездСыпались снежные розы окрестПутник не тронь эти странные розыПальцы уколешь шипами морозаМилый не верь ледовитой веснеВсе это только лишь розовый снег…В розовом фраке волшебник ХристосТам собирает букеты из розВечером выползли толстые ракиВ проруби призрак в сиреневом фракеУтром хихикали красные грудиСонно лежали убитые люди.Чу по шоссе точно палец по тореЕдет за сыном мадонна в моторе!Как на холсте Одильона РедонаСкачет в карете красотка мадонна.Но опускается занавес снегаЗагромождает дорогу телега.Ангел шофер поднимись над дорогой(Нерасторопны лакеи у Бога).Но хохотал огнедышащий поездДева Венера срывает свой пояс;Шубу снимает Диана во снеЕва стремительно сходит на снегДива опомнись проснись обернисьУмер в хрустальных цепях АдонисОн утонул белозубый охотникПлачет отец его Праведный ПлотникНо как спортсмен как кочующий жидСольвейг мадонна на лыжах бежитБрызжет сиянье на нежную ледиАнну Диану боятся медведи;В разнообразном холодном сияньеПризрак скользит по стране без названья,Там где себя устрашается голосЧто произносит фамилию «полюс».И наконец под горой из стеклаВидит Елена два белых крылаЗрит полосатое знамя и звезды,Сквозь неподвижный разреженный воздух.Дом воплощение неги и скукиЗапахи кухни и трубные звуки…И в полосатой зеркальной стенеВидит она как в прозрачном винеХодят прекрасные дамы и лордыНежны холодны прелестны и гордыПо бесконечным гостиным кочуютВ розовых платьях бесстрастно танцуютИ в невозвратном счастливом жужжаньеВ радостном небе летят горожанеИ среди них восхитительный дендиС синим моноклем на шелковой лентеГладко постриженный, в возрасте, в телеЗдесь Дионис проживает в отеле.Вышел; прилично приветствовал матьСтал дорогую перчатку снимать.Но не пожались различные рукиСольвейг на снег опадает от скукиСольвейг на смерть оседает от смехаЛает в ответ ледовитое эхоГрудь неестественный смех разрываетСольвейг ослабла она умирает.Франт не успел дотянуться до телаТело растаяло оно улетело.