Чтение онлайн

— Завтра она собирается сообщить на его работу, что он уехал к заболевшему дяде в Казань. У него там на самом деле есть дядя, так что ей поверят. По крайней мере это даст ей время решить, что предпринять.

Он не стал говорить, что кому-то может прийти в голову проверить, выдавались ли выездные документы. Не надо ее заваливать всеми вопросами одновременно.

— Хорошо, — обронил он и опустился на колени рядом с ней. Чан накрыл ладонью ее руку на полу. — Почему ты заботишься об этой женщине? Почему не хочешь, чтобы она отправилась в тюрьму? Она ведь никто для тебя.

— Она мне напоминает кого-то, — негромко промолвила она. — Кого-то такого же надломленного, кому тоже нужна помощь.

— Мать?

Она пожала плечами.

— Тут вот еще что, — добавила она изменившимся тоном. — В столе Малофеева я нашла коробку с его служебными печатями. Мы можем использовать их на любых документах, которые нам нужны. — Она посмотрела на него. — Мы сможем использовать их, когда нужно будет уезжать.

— Я всегда говорил, что ты лиса. — Он поднял прядь ее волос и позволил им соскользнуть по пальцам. — Копаешься в корзинах и ящиках столов, используешь для дела все, что находишь. Острые зубы, острый разум. Темные норы, чтобы прятаться.

Она долго смотрела на него.

— Я люблю тебя, Чан Аньло, — просто сказала она.

Только потом, когда он под покровом ночи вынес тело, положил его в багажник и повез их всех через московские улицы, у Чана появилось время подумать о том, кого имела в виду Лида. Кто-то надломленный, кому нужна помощь. И тут ему впервые пришло в голову, что она могла иметь в виду не свою мать, а саму себя.

В лесу женщина снова потеряла покой. Чан слышал рядом с собой ее дыхание, тихое и отрывистое. Она вскидывалась от каждого колыхания тени и ступала осторожно, как лань. Когда над головой ее ухнула сова, она замерла. Утонченное создание с ярко накрашенными губами, которое так равнодушно улыбалось ему в ресторане гостиницы «Метрополь», здесь, вдали от люстр и сигар, было чужим. Женщина прижималась к его плечу, то и дело вздрагивала и тихо ахала от испуга. Но Лида с другой стороны шла молча и уверенно, переступая через скрытые под снегом ямы и впадины под куполом черных сосновых крон. Глаза ее были широко раскрыты; взгляд сосредоточен. Лицо ее то и дело поднималось, как будто она принюхивалась к ночному воздуху с лисьей осторожностью.

Труп был тяжелым. Чан нес его на плече, отчего шаги его потеряли легкость, и он то и дело спотыкался о незаметные сухие ветки на земле. Женщина пыталась ему помочь, то руку поддержит, то угол ковра поправит, но от этого ему было только труднее удерживать равновесие. Лида к его ноше не прикасалась, и даже в темноте он чувствовал, какое отвращение у нее вызывал человек с волчьими глазами. То, что она не желала прикасаться к телу, его успокоило.

— Дальше идти смысла нет, — сказала Лида, которой хотелось побыстрее освободить Чана от его ноши.

Но тут заговорила жена. В ледяной тишине леса голос ее прозвучал, как звон надтреснутого бокала.

— Еще рано. Надо пройти дальше, глубже в лес.

— Антонина, — произнесла Лида так тихо, что ее слова едва не унес ветер, — мы уже отошли далеко от дороги. Никто сюда не зайдет.

С помощью жены чиновника Чан положил тело на землю, и она тут же опустилась рядом с ним и положила руки на завернутый ковер, как будто показывая, кому принадлежит то, что было внутри. Никто не произнес ни слова. Чан размял плечи и осмотрелся. Это место было ничем не хуже других. Бледная луна с трудом пробивалась через переплетение веток, но там, где свет просачивался, укрытая снегом земля превращалась в суровое синее море, а стволы деревьев — в серебряных стражей. Он взял у Лиды лопату и начал копать.

Работать было тяжело, земля настолько промерзла, что стала твердой, как камень. Делая ритмичные удары, Чан чувствовал, что его сухожилия могут в любую секунду порваться, но продолжал копать. Не в первый раз ему приходилось хоронить труп в лесу или выносить тело товарища с поля боя. Где бы он ни был, в любой стране, смерть преследовала его. Печаль поднималась из земли с каждым ударом лопаты, каждый выброшенный из ямы ком пах смертью. Запах сгущался в яме, и китаец вдыхал его, пока у него не заболели легкие.

— Хватит, — тихо произнесла Лида.

Чан удивленно поднял голову. Он почти забыл, что не один здесь. Девушка-лиса стояла недалеко, среди деревьев, и лицо ее было скрыто тенью.

— Хватит, — снова сказала она. — Этого достаточно.

Она имела в виду могилу? Или говорила о самой смерти?

Жена чиновника все еще стояла на коленях рядом с ковром, склонив голову и скрыв лицо за занавесом волос. В темноте она выглядела так, будто превратилась в часть леса, будто уже никогда не встанет с этой холодной земли. Чану вдруг подумалось, что сейчас ей, наверное, кажется, что это она должна лежать завернутой в ковер, что это она должна остаться здесь, в холодной земле. Он бросил лопату и потянулся к ковру, но в эту самую секунду донесшийся из леса хруст веток заставил женщину вздрогнуть и вскочить на ноги. Глаза ее округлились от страха, лицо в лунном свете казалось совершенно белым.

— Лось, — сказал он и услышал, как она облегченно вздохнула.

С уважением к покойному, пусть даже это был человек с волчьими глазами, он подвинул ковер к краю ямы, но, когда Чан начал осторожно доставать тело, к могиле подошла жена.

— Я сама, — тихо произнесла она.

Он отступил и стал смотреть, как она медленными неуверенными движениями раскрывает складки ковра, освобождая тело мужа. Бережно, как спящего ребенка, она уложила его в могилу.

— Спокойной ночи, Дмитрий, — тихо прошептала она. — Упокой Господи твою душу. — По ее щекам катились серебряные слезы.

Чан склонил голову и вверил душу русского его предкам, но, когда он посмотрел на Лиду, та стояла среди деревьев, скрестив на груди руки. Она не шевелилась, только смотрела немигающим взором на вырытую им черную яму. Что она видела в эту секунду? Ужасное царство смерти? Или такую же яму, которая всего несколько месяцев назад поглотила ее мать? Он задышал медленнее, успокаивая вскипевшую в венах кровь. А может быть, сейчас, когда ее страхи заглянули в глаза смерти, она предвидела конец отца? Здесь, посреди леса, жизнь казалась очень хрупкой. Тонкая серебристая ниточка в лунном свете.

Подняв лопату, он стал забрасывать тело Дмитрия Малофеева черной русской землей. Он не стал говорить о том, что волки раскопают могилу еще до того, как рассвет отметит ее светом солнца.

Они вымыли друг друга. Чан любил чувствовать на коже ее прикосновения и смотреть на ее львиную гриву между обнаженных лопаток. Мылом они оттерли дневную грязь с мыслей и с тел, а после предались любви. Они не торопились, изучали и ласкали друг друга, гладили нежные места, пробовали на вкус изгибы шеи, впадинки между низом живота и началом бедер, крепость сосков.

Под конец дня, который изменил в них что-то, они как будто заново познавали друг друга. Он заново слышал ее тихий стон, когда входил в нее или когда замедлял движение до сильных ритмичных ударов. Ее пальцы впивались ему в спину так, словно рвались к его сердцу. Когда он наконец лег щекой на ее живот, чувствуя на языке соленый пот, он, наверное, заснул, потому что очнулся внезапно, почувствовав, что Лида пошевелилась.

Она сидела на кровати на коленях рядом с ним, луна выкрасила ее волосы в серебро. На ее раскрытых ладонях лежал его нож. Она вытащила его из сапога Чана.