Чтение онлайн

Он не двигается. И я тоже.

Я хочу спросить: какого черта ты не пришел на ужин, если так настаивал, что я должна быть, но не спрашиваю.

— Ладно, в общем, мне пора наверх.

— У вас есть все необходимое? — Его глаза встречаются с моими, и на миг я думаю, не чувствует ли он тоже чего-то. Невозможно понять, это игра или он просто такой — холодный, непроницаемый и невыносимо притягательный.

Я киваю.

— Да, спасибо. Как в очень красивой тюрьме.

Он неожиданно фыркает со смешком.

— Я надеялся, что ключи от машины помогут.

— Помогают. Точно. То есть помогут завтра, когда я поеду. — Я яростно чешу голову.

— Примите душ, — говорит он, глядя на меня как на идиотку.

— Простите? — Я опускаю подбородок и стараюсь незаметно вдохнуть.

— Я не намекаю, что от вас пахнет потом. Просто эфирные масла в средствах для ванны немного успокоят зуд. — Его лицо слегка смягчается. — В это время года они настоящие гады. Съедят заживо.

Он проходит мимо меня, чтобы повесить поводки собак на вешалку, так близко, что его рука задевает мою. Я чувствую это до самого позвоночника, как отголосок удара.

Я морщу нос — он тоже почему-то чешется.

— Не шутите, — говорю я и начинаю подниматься по лестнице, но ноги будто работают на пониженной скорости, потому что звериная часть меня не хочет уходить. — Ладно, тогда я пойду.

Его взгляд встречается с моим и на миг темнеет. На секунду мы не писательница и герцог, не призрак и привратник. Мы просто двое людей, застрявших в одном доме с привидениями, которые изо всех сил стараются не прикоснуться друг к другу.

Я втягиваю воздух и, с беспечной улыбкой, хватаюсь за перила.

— Спокойной ночи, Рори.

Чертовка. Клянусь богом, она прекрасно знает, что делает. Ее округлая задница покачивается, пока она поднимается по лестнице и идет по коридору к своей комнате, ни разу не оглянувшись. Я втягиваю воздух и свищу собакам, загоняя их на ночь на кухню.

Я взлетаю по лестнице через ступень и иду по коридору, замедляя шаг, проходя мимо двери Эди. Для человека, который так упорно держит себя в узде, сейчас я чертовски плохо с этим справляюсь. Я знаю, что по ту сторону этой дубовой двери, и мысль о том, как Эди раздевается и намыливает эти восхитительные изгибы, заставляет член ныть. Я чувствую себя чертовым подростком, и выхода нет. Я включаю душ, позволяя комнате наполниться паром, и раздеваюсь.

Мне не следует думать об этих губах и о том, как она двигалась подо мной. Или о той вспышке огня в ее темных глазах, когда она дала отпор в кабинете. Но я думаю. Снова и снова.

Я сжимаю член и закрываю глаза, отдаваясь каждому образу, который пытался подавить с тех пор, как Эди Джонс снова вошла в мою жизнь.

— Блять.

Я кончаю жестко, голова опускается. Пусть вода смоет мои сожаления.

Я вытираюсь, когда в спальне начинает жужжать телефон.

— Рори, извини.

Тео никогда не извиняется.

— Что случилось?

— Небольшая заминка.

Я включаю громкую связь и слушаю, одеваясь, уже прокручивая планы в голове.

— Это твой отец.

Я стону.

— Конечно. Что он натворил на этот раз?

Иногда мне кажется, что мое наследие — это целая жизнь, потраченная на тушение пожаров, которые разжигал этот старый ублюдок.

— Во время последнего визита он ляпнул кое-что… ну, сам понимаешь. С политкорректностью у него всегда было так себе.

— Это мягко сказано.

Я вспоминаю все те разы, когда нам приходилось уводить его с местных мероприятий, стоило ему перебрать с виски и начать рассуждать о мировом порядке или очаровывать репортеров, которые заглядывали в надежде вытянуть яркую цитату о королевской семье или состоянии страны. Его освистали на «Вопросе времени» за предложение вернуть обязательную военную службу для молодых мужчин и домашнюю — для девушек.

— Он сказал кое-что «не для записи», что, как оказалось, ею вовсе не было, и один молодой журналист это выкопал. Вцепился, как пчела в мед, думает, что ему есть что доказать. Там уже обсуждают, стоит ли фонду вообще участвовать в проекте. Он шумит про активистов, наследственные капиталы и…

— Все понятно, — говорю я. — Не нужно рисовать всю картину. Я уловил. Что говорит Фиби?

Я легко представляю нашего прямолинейного директора по связям с общественностью, грозящую расплющить провинившегося журналиста краном. Не представляю, как эта резкая, деловая йоркширская девчонка умудряется делать свою работу, но она королева имитации. Видимо, мошенника не проведешь: если она убедит тебя, что ей не все равно, она и уголь в Ньюкасл продаст.

— Фибс хочет, чтобы ты срочно прилетел и все уладил. Пока это пустяк, но на сегодня главное — минимизация ущерба. Как я говорил, ты для них почти королевская особа, если только Гарри с Меган не нагрянут из Монтесито на денек.

— Я же говорил, что собираюсь какое-то время работать из дома.

— А последнее, что нужно нашему новому рывку фонда, — это скандал. Мы и так слишком долго подтирали, так сказать, грехи отца.

Правда в том, что еще одна такая история — и доноры исчезнут. Мы пытаемся укрепить будущее на потрескавшемся фундаменте прошлого, и это в лучшем случае шатко. Это мой персональный ад, но долг зовет. Я не стану таким, как он.

Я не позволю, чтобы на нашей работе легла тень из-за его эгоистичной болтовни.

— Оставь это мне.

Я слышу вздох облегчения Тео по ту сторону света.

— Ты молодец, Рори. Прилетишь, все сгладишь, успокоишь совет школы, и все такое. Все довольны, проект идет без сбоев, занавес.

— А журналист?

Я задергиваю шторы и смотрю на луну над озером. Годами я избегал этого места, и впервые чувствую укол сожаления о том, что придется уйти отсюда, пусть и ненадолго. Я все еще ей не доверяю, но всем остальным доверяю еще меньше.

— Подсластим пилюлю эксклюзивной экскурсией, поговорим о планах фонда на будущее — в таком духе.

Никогда не ложись в постель с чертовской прессой. Обоюдоострый клинок, но сейчас они держат нас за горло.

— Утром лечу.

— Ты так и не прислала мне ту книгу, — говорит Джейни, погрозив пальцем.

Утро. Я слоняюсь по кухне, пью кофе и убеждаю себя, что вовсе не жду, появится ли где-нибудь Рори.

— Забыла, — вру я. Моя уверенность пошатнулась, когда Шарлотта отправила рукопись издателям, пусть и с парой милых ответов от редакторов: понравилось, но сейчас не понимают, куда ее пристроить. Звучало как вежливое «ну так себе».