Соколиная книга
Шрифт:
Вообще-то христианских реалий, знаков, образов, мет в стихах Соколкина очень много. Но под каким странным углом, в каком диком изломе они подаются.
Гряди ж, Иисусе Господи, скорее…Утробу выжги матери-землиИ далее —
…рождаясь, рвем скорее пуповину,заражены – свободой от Тебя.Христос, выжигающий утробу матери-земли и заражающий – свободой от себя?.. Я – по аналогии – вспомнил диковинную поэму Юрия Кузнецова «Путь Христа», в которой Мария Магдалина объявила Христа виновником всех ее злоключений (Христос отверг плотскую любовь Марии Магдалины, и она «с горя пошла по рукам»).
А вот еще… молитва, нет, скорее, ропот русского Иова…
Ты, как мечом, крестом своим Христовым,любя, мне душу с телом раздвоил.Пустив по ветру обе половины.И как изжить, избыть этот роковой раскол?
Может быть, через обожествление Народа, Рода?
След Сущего в земных трех ипостасяхЯ, и Народ мой, и Святая Русь.Ну что же, может быть, это – вариант. И к нему следует отнестись со всей серьезностью…
Но казаха, тунгуса и вечно скитальца евреяк океанам-морям, словно твой Моисей, вывожу.Потому что я русский, я знаю безбожные годы:как простой мужичок, что коряв, хитроват и бескрыл,глядя Богу в глаза, создавая Империи своды,по колено в кровище величие духа творил.И свои семена сею я уже в наших потемках.По ночам умирая, с утра возвожу русский Храм.И по крови моей, заливающей землю потомков,корабли уплывают к неведомым материкам.Но через несколько страниц после этой надрывно-лукавой географической фанфаронады – читаю:
…пока сквозь пепл взрастал славяно-русский хам,сживая на корню норманнского урода.Вот так, значит. Взял своего боженьку – да за ноженьку. Отчего? Да оттого, что —
Взрослея памятью, пойми,что вне Голгофысвобода совести простительна юнцам,но не тебе, душа…Не то Психея поэта трагически мечется между славянским родовым капищем и молельней. Не то Святогор хрипло и кроваво проламывается из гроба. Но куда? Реальность закатана в сто слоев: язычество прорастает в христианство, сверху на него ложится классическая европейская культура со всеми ее соблазнами, затем на это накладывается советское бытие, а потом – как довершение – бытие постсоветское, рыночно-демократическое. Где правда? Правды не видать. Вместо нее – безостановочное движение. Деревья пожирают корнями землю, с церквей валятся кресты, из бездны кричит незачатый плод, бегут крысы, летят над землей черные всадники, вспыхивают и гаснут степные рати – то половецкие, то монгольские, то хазарские. Проходят века и тысячелетия, но широкое поле русской судьбы – неизменно и неизменчиво.
И тогда приходит Она. Женщина.
Любовь для Соколкина – это весенний дурман, сладостно-мутный морок, наваждение, меряченье…
…где бросаются чувства на шею,словно волны,почти без труда.И с Женщиной – ничего не понять. Героиня лирики Соколкина – не кузнецовская «змея», вечная соперница мужчины (поэта, добра молодца), его мучительница – и одновременно – его жертва. Но какова она, эта героиня?
Ты злая, ты холодная, ты снежная.Ты маленькая, добрая и нежная.Все врет метель! Ты добрая. Ты злая.Ты равнодушная.А впрочем, я не знаю.Как же любить такую? Непонятно. И вообще, что есть любовь?
И то, что в себе мы зовем любовью,Мы жестокостью в других зовем.Может, лучше отбросить это неясное, туманное, обольстительное, самовыворачивающееся понятие «любовь», отдавшись надежному мужскому плотскому влечению?
Любовь пытать – жестоко,лучше телоотдать на растерзанье палачу.Ты слишком глубоко во мне засела.Но я мужики я тебя хочу.Честнее так…А жалости мне малок тем нам, что до сегодня не дошли.Хочу, чтоб ты – сейчас – моею стала.Но лишь ценой всех призраков любви!Но тогда любовь явится сама – притом в ту минуту, когда она абсолютно недоступна. Например, к узнику в тюрьму…
Сделаю отступление: да, было дело. В 1993 году Сергей Соколкин месяц отсидел в Бутырке – «за хранение и ношение оружия» (на самом деле он вел журналистское расследование о поступлении оружия в Москву – и, судя по всему, перешел дорогу оружейной мафии).
О чем грезит узник в заточении? О любви. О той самой любви, в которой он сомневался, пребывая на воле…
Протяни мне —в прощанье застывшие – руки.Я вернусь! Я тебя никому не отдам!Я ворвусь к тебе ночью,как воин ликуя,упаду пред тобою в священном бреду.И губами, забывшими вкус поцелуя,как к колодцу, к любимым устам припаду.И снова этот вектор – напролом, сквозь стены и решетки, сквозь железо и камень. За словом Сергея Соколкина я вижу жест – нет, я вижу удары окровавленных и истерзанных дланей Святогора – о проклятую дубовую крышку. Я слышу хриплый стон Святогора.
Сейчас сочиняется чересчур много бестрепетно-професси ональных, хладно-неуязвимых стихотворений. Поэзию Сергея Соколкина я никак не могу назвать «неуязвимой»; каждая строка Соколкина останавливает, обращает на себя внимание, ранит, саднит, обескураживает, раздражает или влюбляет. Поэзия Сергея Соколкина – небестрепетна. Она – живая. Подлинная. Настоящая.
Неноющий поэт
Мне не хотелось бы давать оценки поэзии Сергея Соколкина, вписывать его в сложившуюся поэтическую иерархию, которая абсолютно фиктивна, произносить какие-то ритуальные фразы, призванные набить цену поэту. Соколкин – тот человек, который в этом не нуждается.