Солина купальня
Шрифт:
– Это ты, мой «Зеленый дракон!.. Входи, трехглавый!..
Грузная сетка, космическим метеоритом влетевшая в проем двери, картофельным дождем осыпала Лилякина уже ничуть не сомневавшегося в том, что перед ним стоят не друзья с планеты Иолан, а приехавшая на последней электричке, жена.
Собирая раскатившиеся по полу клубни и слушая в свой адрес неблагопристойные слова несущиеся без знаков препинания, и пауз, друзья силились, но еще долго не могли осмыслить непонятную, и обидную выходку жены Лилякина, в ответ на столь невинное приветствие ночного гостя.
А ведь он прилетал к ним, но об этом жене не расскажешь…
Соболькина пята
Может быть для кого-то день и зарождался с ранней зорьки, а вот у Собольки он, еще не завершившись, начался сразу же, после заката солнца. В разгар летних каникул дни становились насыщеннее, потому и казались длинною в год. Ведь столько можно было успеть сделать, что ни с одним, скучным и коротким, зимним днем сравнивать было бы глупо. Однако случались и летом серые будни; тогда время тянулось, не оставляя в памяти следа. Этот новый день от того может и проявился еще с вечера, что никак не смог бы вместить в себя все то, что было судьбой намечено. Но счастливого Собольку мысли такого рода мало интересовали; шло себе время и шло, ни торопить, ни оттягивать его бег он был не в силах. Потому и не занимал свободную от учебы голову подобными, непривычными его характеру, вещами.
Соболька изнывал от скуки, а тут, на тебе: подошва у башмака отвалилась. И не где-нибудь, а в сельском клубе, на вечернем сеансе. Фильм был, как никогда скучным и, едва удерживая себя на стуле, Соболька принялся за починку. Однако подобная работа оказалась ему вовсе не по силам; его толстые, неуклюжие пальцы, совсем не гнулись и уколовшись острым, сапожным гвоздем, он бросил эту затею. Фильм подходил к концу и стоило мелькнуть на экране последнему кадру, как народ суетливо ринулся к выходу. Соболька, пропуская всех вперед, остался сидеть на скрипучем стуле; ведь в толчее, башмак, а с ним и нога могли пострадать еще больше. Не хватало, ненароком, и вовсе без подошвы остаться, а идти до дома по темным, сельским проулкам предстояло еще долго.
Убедившись, что в зрительном зале никого не осталось, он с укором взглянул на старый башмак и окончательно понял: чинить его вдрызг разваленные формы бесполезно. Оскалившись тремя, чудом выжившими, кривыми гвоздями наружу, он стал совсем непригоден. Разочарованный хозяин так и оставил его стоять на клубном стуле, словно бы в отместку ленивому киномеханику, за столь неинтересное кино…
На улицах темень, да щекотливый звон неспящих сверчков. Деваться некуда; едва прихрамывая, на босую ногу, побрел таки Соболька в одиночестве домой. Бывают же ночи; ни звездочки тебе, ни луны, а о фонарях на столбах и вовсе речь заводить глупо. Редко они светили в поселке и недолго… Шел себе Соболька, осторожно ступая, и думал о возможности приобретения новых сандалий; ведь целое лето впереди, а босому бегать по колдобинам разбитых дорог и вовсе не к лицу. Мамка у него одна работала, а отца он и в глаза не видел; может даже и видел, но не помнил. Словом, денег в семье – от получки, до получки. Старший брат давно вырос и уехал куда-то на Север, «за длинным рублем», как водилось говорить в народе. Только вот от этого «длинного рубля», в памяти одни слова и остались. Помнил, что брат называл рубль «длинным», а насколько, он так и не узнал…
Соболькой, его друзья, да приятели звали; так как-то повелось в ребячьих, незамысловатых отношениях. К каждому липло свое; к одному прозвище, ловко придуманное каким-нибудь остряком, над другим потешались, забавы ради, на смех поднимали; так, без злобы, шутя, однако продолжая всегда считать страдальца «своим в доску». К нему же, кличка прилепилась из-за неуклюжих пальцев на руках. Они, ну почти совсем, не сгибаясь в суставах, походили на негнущиеся сучья сухого дерева, по пять на каждой руке. Может такого рода атавизм наблюдался и на пальцах ног, но тут никто не проверял – нужды не было. Кто-то из ребят, шутя сравнил гибкость тела пушного соболя, проворного зверька, снующего по норам и дуплам в лесу, с окаменелостью пальцев приятеля, не способных проникнуть хотя бы в собственное ухо или нос. Такое ехидное сравнение и породило липкое прозвище, от которого просто невозможно было отвязаться.
Так вот, следуя домой известной каждому дорогой, неожиданно, где-то в просматривавшемся приближении, среди кромешной тьмы проулка, едва высветилось странное, с виду белое, неподвижное пятно. Оно походило чем-то на скомканную, бесхозно брошенную газету, ее обрывки или клочки. Пятно лежало у изгороди и казалось ничем не мешало идущему мимо него путнику. Однако Собольке, не весть по какой причине, отчего-то, захотелось пнуть этот едва различимый обрывок. Подойдя ближе и напрочь забыв о своей босой ноге, он с силой подцепил валявшийся клок бумаги.
Газета взревела телячьим голосом и с шумом, вскочив на быстрые ноги, стуча копытами, исчезла в темноте пугающего пространства. Соболька окаменел от неожиданности, ощущая как по всему телу стремглав проползли мураши; их было не меньше стаи, населявшей целый муравейник. Однако босая нога, выдержав удар о тело дремавшего в тиши бычка, от чего-то так и замерла в позе футболиста стремящегося пробить по мячу. Виновник черно-белого, окраса, в мгновение исчез, а темная ночь вдруг стала еще страшней. Она спешно погнала босого и хромающего на одну ногу Собольку к дому, где начавшийся с вечера новый день, сулил закончиться и дать хоть малую передышку перед началом грядущего.
Утром болели не пальцы, а пятка: «К чему бы это?» – подумал Соболька, словно предчувствуя начало нового, наполненного кознями, дня. Нет, сегодня он никуда не пойдет, у него нет сандалий и ноет стопа ноги. Мать же обещала купить ему новые сандале только завтра, когда ей не нужно будет идти на работу и они вместе отправятся в магазин. Оно конечно, как говорится, на голу ногу всякий башмак впору, но вопрос еще; найдутся ли подходящие, а то до Райцентра так же далеко, как и до выходных. Хотелось думать, что день наверняка станет удачливей своего вчерашнего начала. Соболька знал; покупка непременно состоится, но ведь это будет только завтра, а сегодня вот-вот за ним зайдут ребята и отказать им в столь увлекательном походе на озеро, что за селом раскинулось, он будет просто не в силах.
Так и случилось: «Мы ведь тебе не по колдобинам дороги на босу ногу прыгать предлагаем, а на велосипедах. И до озера быстрее доберемся и педали; крути себе да крути – заботы нет. Пошли!..» – уговаривали друзья. Противиться было глупо и не свойственно его характеру, а старый Соболькин велосипед был в полном порядке и поэтому совсем скоро, дружной ватагой, приятели уже мчались к озеру, мелькая спицами колес.
А когда плотная группа велосипедистов в аккурат пронеслась, поднимая клубы пыли, мимо крайнего дома старухи Куделихи, ее верный, раскормленный пес, заслышав приближающийся с улицы шум, не выдержал и рванул за промелькнувшей колонной следом, заливаясь при этом громким, несмолкающим лаем. Ну было бы кому лаять? Ростом пять вершков, а гонора собачьего на солидного кобеля добрать норовил. Однако его, так называемый, собачий комплекс был тут совсем ни при чем. Беда в другом; страсть как любил этот малявка за ноги прохожих цепляться, да ни чем-нибудь, а клыками острыми. Тут, брат, ноги до самого руля или рамы задирай, только так и спасешься…
«Полундра!.. Собака слева!..» – раздался чей-то предупредительный крик. Кортеж велосипедистов, усиливая темп, помчался с еще большей скоростью. Но улучил таки алчный пес момент и вцепился в пятку одному из мальчишек, уж больно она соблазняла не свойственной, редкостной белизной. Все бы может ничего, но этим самым неудачником Соболька оказался. Пожалел он тогда, что башмак свой старый в клубе на стуле оставил; вот пригодился бы сейчас!..
И как же было не укусить, когда голая пятка, сияя всей красой, у самого носа мелькает. Собачья жизнь, она на подарки скупа; никак в ней без такого рода победы над собой не обойтись. Укусить – это же, вроде как костью, хозяйкой брошенною, насладиться. Разве же откажешь себе в этом!.. Вот Шарик и не стерпел… С огромной радостью вцепившись в Соболькину пяту, он блаженно повис на ней, мотаясь следом за педалью, вовсе не помышляя ослаблять хватку.
Перепуганный Соболька, продолжая гонку, стал неистово мотать ногой, но верный пес Куделихи, даже будучи оторванным от земной тверди, воображая себя храбрым защитником владений старухи, принялся остервенело, со свойственной собачьей хваткой и ворчанием, держать несчастную пятку.
Соболька не выдержал первым. Бросив велосипед, он слетел с него на землю, но тут же, стремительно поднялся на ноги. Обескураженный падением Шарик, предчувствуя недоброе и может быть даже страшное, с неистовым визгом бросился к спасительному двору своей хозяйки. Только бегством можно было избавить себя от разгневанного, злого человека. Соболька, хромая бежал за обидчиком, подхватив с земли приличную каменюку, забыв про все беды происходившие со вчерашнего вечера с пяткой. Усмотрев в этом вопиющем факте еще больший кошмар и ужас, спасавшийся бегством пес, завизжал сильнее, со свойственным трусам и неудачникам подвыванием; да так звонко, что со двора старая Куделиха выбежала. Держа в руке деревянную трость и видя картину неистовой погони за ее любимцем, она мужественно преградила Собольке путь.