Чтение онлайн

— Мы из района, — ответил коренастый.

Сергей, по-прежнему набыченный, кивнул головой. Он теперь уж не спускал глаз со второго охотника, долговязого с бельмом на левом глазу — где-то он его видел?

— Удачно ты поохотился. Может, продашь нам пяток уток? Мы уж второй раз приезжаем на эти хваленые михайловские места, а толку нет…

— Да ты чего так смотришь на нас? — рассмеялся высокий. — Ты чей?

— Новокшонов.

— Из Михайловки?

Сергей снова кивнул.

— Ну, а я Старотиторов. Знаешь? Председатель райисполкома.

И тут только Сергей вспомнил, где он видел этого высокого, — он приезжал в Михайловку в прошлом году проводить колхозное собрание.

— Ну, так как, хлопец, продашь уток? — не отставал коренастый.

— А чего не продать, продам, — уже оживившись, согласился Сергей. — По патрону за утку.

— Продешевил, парень.

— Я из вашего заряда два сделаю и две утки убью.

— Ишь ты какой! И ты знаешь хорошие места?

— Знаю.

— Может, в следующее воскресенье возьмёшь нас с собой? А то Федор Григорьевич у меня плохим проводником оказался.

Сергею уже определенно нравился этот хороший дядька с умными глазами. Было в нем что-то по-отцовски ласковое и в то же время по-охотничьи задорное.

Через неделю они приехали снова. Сергей проводил их на Утиную лягу — заросшую камышом и осокой старицу. Дядя Аркаша — как назвал себя коренастый при второй встрече — уже после вечернего отстрела восторженно тряс увесистой связкой убитых уток.

— Вот это поохотились!

— На утренней зорьке еще больше настреляем, — тоном бывалого охотника заверил Сергей.

Встречи на Утиной ляге продолжались почти всю осень. Потом как-то дядя Аркаша долго не появлялся. Сергей все чаще и чаще поглядывал на дорогу — не покажутся ли дрожки с запряженным в них высоким гнедым мерином. Сергей не скучал, нет. Ему просто хотелось побыть рядом с этим человеком, посмотреть, как он радуется тому, что для Сергея с детства было обычным: чистому сосновому воздуху, косматой сосне, красивой лужайке, каждой добытой утке, хотелось вместе с ним полюбоваться закатом. Сергей с некоторым удивлением заметил, что он при дяде Аркаше как-то по-другому, по-новому стал смотреть буквально на все. Прекраснее и понятнее казался теперь ему мир.

Так четыре года назад завязалась дружба нового секретари райкома партии Аркадия Николаевича Данилова с деревенским парнем, длившаяся потом всю жизнь.

Бывает же так: люди разного возраста и положения вдруг находят что-то общее.

Год за годом развивалась эта дружба. И вот прошлой осенью Данилов предложил районной комсомольской конференции избрать Сергея Новокшонова секретарем райкома ВЛКСМ.

Они сидели в кабинете Данилова вдвоем. Аркадий Николаевич озабоченно копался в бумагах, что-то писал, читал письма, Сергей смотрел на него, как всегда, молча. Часто по вечерам, когда у секретаря райкома партии не было никого в кабинете, Сергей тихонько заходил, садился н угол на диване и молча смотрел на Аркадия Николаевича. Они могли просидеть так и час, и два, не проронив ни единого слова, и ни тому, ни другому не было это в тягость. Так и в этот раз. Только сейчас Сергей то и дело прерывал кабинетную тишину тяжелыми вздохами. Данилов наконец рассмеялся, зыркнул веселыми глазами на Сергея.

— Может быть, все-таки скажешь, кто она, а?

Сергей от неожиданности заморгал.

— Та, о которой ты так неутомимо вздыхаешь уже две недели…

Сергей смутился, нагнул голову. Молчал. Что он мог сказать? Даже все понимающему без слов Аркадию Николаевичу разве передашь. Сергей опять не удержался, вздохнул.

— Тяжело? Когда мне было столько же, сколько тебе сейчас, я так же вот вздыхал. — Аркадий Николаевич на секунду задумался, видимо, припоминая то далекое, что на всю жизнь оставило рубец на сердце, Поправил себя — Может, вздыхал поменьше, а переживал так же… Да и потом… думаешь, мне всегда легко бывает? Нет, брат. Порой кажется, нет уж больше сил — а все равно превозмогаешь себя и силы находишь. По-моему, практически человеческие возможности неиссякаемы… А ты расквасился. Этак не годится, дружище…

Сергей был своим человеком в доме Даниловых. Знал, что Аркадий Николаевич живет с матерью и двумя детьми. Почему нет с ним жены — никому в районе неизвестно. Сергей однажды спросил об этом Аркадия Николаевича, тот развел руками, отшутился:

— Была, да вся вышла…

Потом спрашивать еще раз было уже неудобно. Сынишка Данилова восьмилетний Ким сказал как-то Сергею:

— Мама наша там осталась, где мы жили. Она учится там.

— Что-то долго она учится…

— А учиться всегда долго, — резонно заявил Ким и, запрокинув голову, смотрел на Сергея чистыми даниловскими глазами. — Людка вон четыре года ходит в школу, а еще не выучилась. Папа говорит, ей еще шесть лет ходить.

Сергей любил возиться с Кимом, таскал его с собой на речку, учил вырезать лобзиком фигурки из фанеры, показывал фокусы со спичками. И, бывая у Даниловых, никогда не видел Аркадия Николаевича унылым, тоскующим, вот так, как он, вздыхающим. А уж ему, наверное, есть о чем вздыхать!

— Так все-таки, может, скажешь, кто она? — Снова глаза Данилова весело прищурились — всем видом он говорил, что не принимает всерьез Сергеевой кручины.

Но Сергей по-прежнему молчал.

Данилов подождал немного и, умея щадить самолюбие ближнего, снова уткнулся в бумаги, не стал настаивать. Немного погодя он уже полностью погрузился в дела, совершенно забыв, казалось, об этом разговоре: читал и потом вновь возвращался к каким-то бумажкам, иногда у него появлялась гримаса недовольства, чесал в затылке, застывал в раздумье, потом достал с сейфа счеты, пощелкал костяшками, раза два посмотрел то на счеты, то на бумажку, сличая, резким движением пальцев наотмашь сбросил костяшки, надолго задумался, слегка барабаня пальцами по столу — все до мелочи замечал Сергей, все до мелочи было ему знакомо в привычках Данилова. Наконец, вроде пришло к нему решение — с лица сползла напряженность и вместо нее появилась обычная деловая сосредоточенность. Стопка просмотренных бумаг все росла и росла. О Сергее забыто напрочь. Данилов совсем в другом мире. Сергей видит, как меняется у него выражение глаз, как меняются даже очертания губ при различных мыслях и вообще внутреннее его состояние хорошо проступает в его внешности — Сергей мог бы довольно точно определить границу, на которой одна мысль в даниловской голове уступает место другой.

Вот Аркадий Николаевич мельком глянул на настольный календарь и, будто продолжая прерванный разговор, спросил:

Поедем завтра?

Сергей помедлил немного, так же неторопливо ответил:

Бредешок надо заштопать. Сегодня вечерком зайду?

Заходи. И улыбнулся, словно добавил: «Как будто для этого надо разрешение?» Он сдвинул папки на конец стола, словно гору с плеч столкнул, закинул руки за голову, потянулся, буркнул: — Так вот люди и становятся сутулыми… Ну, пошли поужинаем, да мне надо еще в «Светлый путь»… Может, и ты съездишь? Комсомольская организация колхоза, уверяю тебя, от этого хуже работать не будет…

Сергей частенько ужинал у Даниловых (да и не только Сергей многие председатели колхозов запросто заезжали к секретарю райкома). На этот раз мать Данилова Феоктиста Михайловна принесла из погреба холодную окрошку, густую и ароматную. Ким тоже сидел за столом и не спускал глаз с Сергея. А Сергей украдкой от Аркадия Николаевича гримасничал, строил рожицы. Ким прыскал в ложку, по столу летели брызги. Аркадий Николаевич был занят своими

мыслями, не обращал внимания. Бабушка наставительно тыкала Киму пальцем в затылок:

— За столом не смеются!..

Когда после ужина вышли в ограду, за воротами стоял газик. Ким сморщил нос.

— Ты опять уезжаешь? — залез головой под ладонь Сергея.

— Служба, брат.

— После работы разве служба бывает?

— В партии, дружище, люди круглые сутки на боевом посту.

— А ты разве в партии? Ты же в комсомоле.

— Партия и комсомол — это единое целое.

— Ну да-а. Ты еще маленький, чтобы в партию.

— Кто это тебе сказал?

— Баба сказала.