Чтение онлайн

— Так и сказала, что маленький?

— Та-ак… Нет, она сказала не маленький, а… молоденький!

Шофер крутнул заводную рукоятку, газик зафыркал, зачихал. Сергей оставил Кима за калиткой, пообещав ему в следующий раз обязательно посвятить вечер выжиганию по дереву.

Ехали молча. Сергей, облокотясь на спинку переднего сиденья, часто мигая, смотрел на мелькавшую ленту дороги. Старался не думать о Кате. Старался думать о работе, о Данилове, о себе. Но все было напрасным — весь мир сошелся на Кате. Вот человек, Аркадий Николаевич! Ему все в жизни ясно, он никогда, наверное, ни в чем не колеблется, не сомневается. Ведь районом руководить — надо же так хорошо жизнь знать, все понимать, за всем успеть. А он говорит, чтобы партийным работником быть, надо не только успевать за жизнью, а впереди своего времени идти… А тут на Катю наткнулся — и уже заблудился, не знаешь, как дальше жить, уже готов и работу бросить, и уехать домой. Слизняк. Говорят, у Данилова в гражданскую войну невесту отбил какой-то белогвардейский офицер, он и то не скис, огромным восстанием руководил и правильно вывел восставших, к общей цели привел, не заплутался.

А тогда ведь было очень просто заплутаться. Да и сейчас вести такой районище — это же надо соображение иметь. А то ведь так можно идти, идти, а потом оглянешься — пардон, товарищи, я вас не в ту сторону завел… А товарищи скажут: тут пардоном не отделаешься, выкладывай партийный билет…

Тут не свалишь на свою невесту, которую кто-то у тебя отбил, — мол, расстроился и поэтому проглядел… Все! Хватит вздыхать! Дело — и только дело! Всех девчонок — побоку.

С Катей теперь — только официально, как с секретарем комсомольской организации, раз уж ее избрали. Даже виду не показывать — будто ничего не случилось.

Аркадий Николаевич решил попутно заехать на воеводинские покосы. Километра три петляли по заросшей колее старого проселка. Наконец, вдали, у березового колка заметили две сенокосилки. Газик, свернув с проселка, запрыгал напрямик по старым кротовым норам. Сергея швыряло из стороны в сторону, подбрасывало вверх — было ощущение, будто он попал на решета соломотряса в огромной молотилке. У ближней сенокосилки газик последний раз подпрыгнул и замер. Аркадий Николаевич неторопливо вышел из машины, по-хозяйски окинул взглядом ровные валки, рослой сочной травы, подошел к склонившимся над косилкой мужчинам, поздоровался, деловито присел на корточки.

Что случилось?

Машинист, отбросив тыльной стороной ладони со лба мокрый чуб, к сердцах плюнул:

Морду набить кузнецу за такую работу! Посмотрите, Аркадий Николаевич, кто же так наклепывает? Полдня не проработал, дергач треснул. Говорил ему еще вчера: какой дурак такие дыры прожигает под болты? Ослабнут гайки. — а дерево сырое, обязательно усохнет— и расщепает все к чортовой матери! Так нет, машет рукой: проду-ужет… Вот и «продужело». Руки чтоб у него поотсыхали, у старого дурака! Век прожил, а ума не нажил. Думает, для колхоза как попало можно…

Сергей заметил в глазax Аркадия Николаевича, смотревшего на чубатого парня, теплый, ласковый блеск. Подсел ближе, сам потрогал разболтавшийся деревянный дергач, убедился: да, сделано небрежно.

Попробуй стянуть проволокой. Может, до вечера продержится.

Машинист сел на дышло, опустил кисти рук. И уже спокойней, деловитей сказал:

Я уж думал, Аркадий Николаевич. Но только ни черта но будет она держать, Такие бешеные обороты, где же проволока удержит…

А ты попробуй, — Данилов поднялся, отряхнул руки. Оно, конечно, другого выхода нет. Только ведь это одна маята будет.

Данилов повернулся к бригадиру.

— У вас что, все косилки так приготовлены, Иван Мефодьевич?

— Да нет, товарищ Данилов. Просто не доглядели с этой. В каждую дыру сам не залезешь, не проверишь.

— Чего ты, Иван, говоришь «не пролезешь», «не залезешь»? Я же при тебе кузнецу говорил, что не выдержит, ты же промолчал. Отвернулся, будто не слышал.

— Больно мне нужно прислушиваться к тебе. Ты всегда чем-нибудь недоволен, тебя не наслушаешься.

— Потому и недоволен, что дуриком все идет… А кузнецу этому не я буду ежели не набью морду! Привык хапужничать, а что касаемо колхозу, то — абы как…

Данилов молча слушал. И когда обе стороны замолкли, суховато сказал бригадиру:

— Чтобы завтра у каждой косилки было не только по два дергача, но и самые необходимые запчасти — не гонять по пустякам машинистов.

— Хорошо, товарищ Данилов. Это мы сделаем.

В машине Аркадий Николаевич слегка повернул голову в сторону Сергея, сказал:

— Привыкаем мы, притупляться начало у нас чутье к новому. Вот этот паренек — хозяином себя чувствует. И мы уже не удивляемся этому. В том и непобедимость большевиков, что они выпустили на волю такую огромную силу, как инициатива народная. Рядовой труженик стал хозяином на земле. — Данилов обернулся всем туловищем к Сергею, потряс перед ним растопыренной ладонью. — Удивляться надо этому!.. А ты вот хлопаешь глазами и понять не можешь, чему, мол, здесь удивляться, да? Тебе кажется, что такое всегда было…

Умел Аркадий Николаевич и отдыхать, шумно, весело, с выдумкой. Он любил повторять: при самой неимоверной занятости время, потраченное на отдых, всегда компенсируется.

Поэтому даже в страдную пору, когда казалось, и дыхнуть-то некогда, он время от времени обязательно выкроит вечерок для охоты или рыбалки. Позвонит председателю райисполкома Старотиторову:

— Давай, Федор, сделаем перекур на свежем воздухе.

И они бросали дела, ехали на знаменитые михайловские угодья. Если в такой вечер подвертывался Сергей, прихватывали и его.

В один из таких неожиданных, скоропалительных выездов в конце июля взяли с собой и начальника районного отдела НКВД Корчагина, сероглазого, подтянутого юношу. Сергей мало его знал, хотя встречались они часто. Постоянное загадочное молчание и сосредоточенность этого человека окружали его в глазах Сергея ореолом таинственности. Сергею казалось, что Корчагин всегда все знает

о каждом, в том числе и о нем. Знает, но молчит и никогда никому не скажет.

В этот вечер рыбалка была не особо удачной — набродились с неводом до изнеможения, а поймали лишь несколько щурят да десятка полтора окуней. Зато вечер, как и обычно, обещал быть интересным. Сергей оживился в предвкушении увлекательных, полных романтики рассказов Аркадия Николаевича о партизанских боях. Он знал, что Данилов был крупным партизанским деятелем — возглавлял одну из самых боевых подпольных организаций большевиков Сибири, был организатором и руководителем большого восстания на Алтае, что история гражданской воины в Сибири навсегда сохранит его имя. Оно стоит рядом с именами таких партизанских вождей, как Сухов, Мамонтов, Щетинкин, Громов, Ивкин. Знал Сергей, что он был комиссаром легендарного полка «Красных орлов», и, как Фурманов воспитал Чапаева, так и Аркадий Николаевич вырастил Федора Коляду — самого любимого на Алтае партизанского героя.

Но в этот вечер Аркадий Николаевич был молчалив — к непогоде побаливала грудь. Много лет носит он в себе пулю, пущенную в него рукой колчаковского провокатора. От плеча она переместилась к сердцу и теперь все чаще дает о себе знать. Вырезать ее врачи не решаются — говорят, операция сопряжена с риском. Данилов смотрел на Сергея и на начальника отдела НКВД Корчагина и думал: «Хорошие ребята идут на смену. У Федора Коляды растет такой же вот сын, как Серега. Тоже отца не видел… Надо как-то съездить попроведать Феклу Спиридоновну, подарок хоть отвезти сыну. Помочь, может, чем. Давно уж в Камне не был. У Мамонтова сын растет, у Петра Дочкина. У Белоножкина — куча ребятишек. Все уж теперь большие — по восемнадцать-двадцать лет. Без отцов выросли». Данилов подкинул хворосту в костер. Не удержал легкого вздоха. «Так вот незаметно отойдем мы в сторону, отойдем в прошлое, а они займут наше место и пойдут дальше. Корчагину в то время было не больше пяти-семи лет, а теперь разговариваешь с ним, как с равным. Скоро будет видеть дальше тебя. А Серега! Тоже начинает соображать… Глядишь, через пяток лет и секретарем райкома партии будет. Да, еще и неплохим. Вот как она, жизнь-то… Вроде бы совсем, недавно молодой сменой были мы, а теперь молодой сменой, становятся наши дети. И все-таки мы счастливее их. Мы революцию делали…»

Веки у Аркадия Николаевича дрогнули, мелкие лучики побежали к вискам. «Вон он, чекист… человек с железными нервами… карающий меч народа, сидит и вздыхает над убитым из нагана селезнем…»

— Ты чего, Алексей? — спросил он неожиданно.

Корчагин поднял серьезные глаза.

— Да вот смотрю и удивляюсь: как быстро человек меняется. — Он отложил селезня в сторону, повернулся к товарищам. — В позапрошлом году ездил в отпуск к матери — не мог курице отрубить голову жалко. Стоял, стоял в пригоне с топором и отпустил — не поднялась рука. А вчера допрашивал того, исключенного при проверке парт-документов Прокофьева и подумал: вот ему бы отрубил голову. Он, Аркадий Николаевич, оказался не просто кулаком, а приближенным Рогова и Новоселова. На Чумыше вырезал в двадцатом году партячейки, участвовал в убийстве Андрея Мукина в Сорокине.