Чтение онлайн

— Ты за секретаря тут? — Бас его был мазутно густым и тяжелым.

— Я.

— Что это за порядки такие завели у нас в Николаевке? Я хочу на курсы, а мне говорят, ты не комсомолец, тебе, дескать, нельзя. Этому Витьке — секретарю вашему — я еще недавно ухи драл — по бахчам лазил, а теперь он распоряжается у нас, говорит, ты не молодежь. Знаю, какой я молодежь, у меня вон дома трое ребятишек.

Я ж не прошу себе красный галстук на шею — ежели вырос, что поделаешь…

Пришлось выправлять Витькин загиб здесь, на месте, а ему самому писать записку и разъяснять дополнительно.

И сегодня, на следующий день после конференции, секретарь райкома вызвал Сергея к себе. Он явился почти в ту же минуту.

В кабинете перед Переверзевым, вытянувшись в струнку, сидел на краешке стула завуч местной средней школы, худой, с тонким, чуть кривым росчерком губ, острым подбородком и огромными залысинами. Сергей несколько раз встречался с ним в школе, разговаривал. Суховатый, педантичный, он не оставил после встреч ничего о себе запоминающегося. Когда Сергей вошел, завуч оживленно говорил:

— …его предложение я, конечно, принял, хотя зная заранее, зачем он меня приглашает…

— Одну минутку, — остановил его Переверзев. — Садись, товарищ Новокшонов, — указал он на стул поближе. — Слушай. Будешь разбираться с этим вопросом, потом доложишь. Кстати, вы не знакомы? Знакомы? Тем лучше… Продолжайте.

Завуч переступил ногами, повернулся на стуле так, чтобы было видно того и другого.

— Короче говоря, в домашней обстановке за самоваром товарищ Сахаров стал расспрашивать меня о моей жизни — откуда я, как попал в педагоги, что читаю. Я, конечно, знаю, к чему все это он затевает. Поэтому так ему и ответил: в педагоги пошел по призванию, потому что нашей стране сейчас, как никогда, нужны воспитатели, без груза старого, отжившего, нужны основы новой советской педагогики. Я уже в трех школах поработал, все изучил и сейчас работаю над трактатом по основам советской педагогики. Уже написал три общих тетради… Что касается Макаренко и его так называемого «учения», то я сказал Сахарову, что к учительской работе он никакого отношения не имеет, что он просто-напросто деятель уголовного розыска по работе с малолетними преступниками. Пользоваться в нашей работе приемами воспитательной работы Макаренко — значит считать всех наших учащихся преступниками. Поэтому я в своем трактате исхожу из учения великого педагога Ушинского и постановлений Совнаркома СССР и ЦК партии «Об организации учебной работы и внутреннем распорядке в начальных, неполно-средних и средних школах» и «О школьных письменных принадлежностях», опубликованных в нашей печати в сентябре текущего года.

Переверзев, приподняв густые сросшиеся брови, с интересом слушал. «Несмотря на всю свою странность, — думал Переверзев, — у него вполне логичные рассуждения, особенно насчет Макаренко».

— Хорошо, — сказал он. — А Сахаров как относится к этому?

— Сахаров устарел, отстал. Он не видит новых требований партии и товарища Сталина. А раз не видит новых, значит, он держится за старые каноны. Поэтому он неизлечимо болен либерализмом. Он считает вполне допустимым нарушения установленного в школе распорядка и дисциплины со стороны учащихся и оправдывает это тем, что-де мы сами в детстве били окна и нарушали порядок, вроде того, что лазили по бахчам. А я вам скажу так: тот, кто допускал такие факты в детстве, тот не имеет морального права заниматься воспитанием подрастающего поколения.

— Вы не били окон в детстве и не лазили по бахчам? — спросил Сергей.

Завуч вскинул голову.

— Этот вопрос вы задаете мне не первый. В каждой школе, где я работал, у меня это спрашивают. И я отвечаю: да, я не бил окон и не лазил по бахчам! И добавляю: и горжусь этим!

Повернувшись к Переверзеву, он продолжал:

— Я вам скажу откровенно, почему Сахаров так рьяно хочет не придать гласности тот случай, о котором я вам рассказывал. Потому, что пятиклассник Колыгин дружит с его дочкой Алевтиной и, несомненно, бывает у него дома. А это уже не допустимо!

— Что именно? То, что бывает дома, или то, что дружит?

— И то, и другое недопустимо! Если ученик бывает у учителя в квартире, значит он видит его в домашней обстановке. А это непедагогично. Представьте, себе, какое может быть у учащегося уважение к своему учителю, если этот учащийся видел своего учителя, допустим, в пижаме или чистившим хлев? Никакого уважения. Авторитет учителя потерян. Что касается так называемой дружбы мальчика с девочкой или наоборот, то я вам скажу так: в правилах внутреннего распорядка учащихся в школе это не предусмотрено. Больше того, я скажу так: если с пятого класса разрешить такую дружбу, то к девятому-десятому классу в школе надо — вы меня извините — открывать еще и детские ясли…

— Да?! — удивился Переверзев.

— Несомненно. Никогда еще такая дружба мальчика и девочки в школе к хорошему не приводила. Это я вам говорю точно, как педагог. Неуспеваемость чаще всего отчего? От этой дружбы. Нарушения дисциплины? То же самое. Сам факт такой дружбы — уже нарушение дисциплины… Вы, молодой человек, — обернулся он к Сергею, — скажете, что я Беликов. — Он смотрел на Сергея вопросительно. — Нет. Я не Беликов, хотя некоторые пытаются меня так охарактеризовать. А я говорю: нет! И я прав! Я вам скажу так: Беликов был носителем старых, отживших в то время в русской школе взглядов и положений. А я, наоборот, борюсь со старыми, отжившими методами воспитания подрастающего поколения, борюсь за новые, социалистические требования — за требования, которые записаны в положении о правилах внутреннего распорядка советской школы…

Долго еще говорил о своих взглядах на педагогику этот человек. И вывод сделал такой: если райком партии не поддержит его в его стараниях и усилиях по установлению порядка и дисциплины в школе, то последняя из советского учебного заведения превратится ни больше, ни меньше как в макаренковскую колонию для несовершеннолетних правонарушителей.

Ушел он с чувством исполненного долга.

Кульгузкин распрямлялся. Нюхом чуял — снова наступала его эпоха. События, совершаемые вокруг в стране, — а он всегда был чутким к переменам, чутким к тому, что от него сегодня требуется, — все события говорили о том, что опять враги поднимают голову, как это было в девятнадцатом-двадцатом годах. Тогда ведь врагов искать долго не надо было. Все они были на виду — какого ни возьмешь, к какому ни присмотришься, — вот он, без особых доказательств враг.

В то время он, Кульгузкин, да его учитель Степан Сладких, да и еще Мишка Обухов, были незаменимыми — они вершили такие дела, что начальство и не знало о том, каким образом люди держатся в повиновении.

Сейчас время, конечно, другое. Но народ так же начал распускаться — власть ослабила вожжи, ликвидировала ревтрибуналы. А зря! Зря ликвидировала. Сейчас ведь до чего доходит дело? Их толкаешь в светлое будущее, толкаешь к лучшей жизни, а они ощетинились, уперлись в косяки и никак не хотят входить в это самое будущее. Пять лет назад все-таки впихнули их (правда, Степушка поплатился за это своей жизнью), так они и сейчас уже в этом светлом, можно сказать, на самом пороге социализма начинают вредить, начинают пихать палки в колеса той, самой современной машине, которая устремлена партией и товарищем Сталиным через будущий социализм к заветной цели, к коммунизму.

Ведь этот самый Тихон Мокрошубов насквозь пророс своими кулацкими корнями — а сам притулился к партии. И не смей его трогать! Он деревенский пролетарий — бригадир тракторной бригады!

Да если бы один Тихон Мокрошубов? Сколько их таких, когда-то сопротивлявшихся, не хотевших идти в колхоз, которые цеплялись за свою частную собственность! Они же никуда из деревни не делись, все они тут, в Петуховке. И, конечно, кто поручится, что они не вредят? Непременно вредят. Трактора то и дело ломаются (сами собой чего бы они стали ломаться!). А тут прошлой зимой коровы стали подыхать. Сами по себе разве станут они подыхать? Знамо дело — нет. Кто-то руку приложил. А кто? Те, кто сопротивлялся тогда, в коллективизацию. Тут и к бабке ходить не надо. Вот тебе и враги! А их ищут. Люди этим заняты. А чего их искать?

Весной и не пахло. Будто после зимы вновь надвигалась осень. Было мрачно. Осенняя слякоть и хмарь кутали город. Даже ветер порой гудел по-осеннему с подвывом. На душе было сумрачно.

Аркадий Николаевич стоял у окна в кабинете и смотрел на косой нудный дождь, на потоки мутной жижи в переулке, на низкое грязное небо. Полгода с лишком проработал он в замах у Дыбчика. Очень долго. Но вот настал и тот день, когда не нужно больше испытывать свое терпенье, не надо доказывать простые истины человеку, которого меньше всего интересуют эти истины. Последний раз он в этом опостылевшем кабинете. А завтра? Завтра — другой кабинет, не так тщательно обставленный, не в таком большом доме. Обидно. Не за кабинет обидно.