Чтение онлайн

Осторожно, чтобы не разбудить ее, Клавдий приподнял светильник и замер, вглядываясь в лицо тридцатипятилетней женщины. Строгий, жесткий профиль, большие, неплотно закрытые глаза, из-под которых она, казалось, даже во сне присматривает за ним... Единственная разница между ней и Гаем - маленький рот, унаследованный, безусловно, ею от своего отца - Германика. И тем не менее, именно такое лицо могло быть у Калигулы, доживи он до этих лет...

Не выпуская светильника, Клавдий и сделал шаг к двери, чтобы найти Полибия и поделиться с ним страшным сном, Агриппина открыла глаза и неожиданно бодрым голосом спросила:

– Ты куда?

– Да так...
– пробормотал Клавдий и, зная, что ему не удастся так просто отделаться от жены, признался: - Понимаешь, мне опять приснился Гай Цезарь...

Император не стал объяснять ей подробности. Ведь тогда пришлось бы рассказать и о Мессалине. А после того, как его распутная жена справила при нем, живом муже, свадьбу с красавцем Гаем Силием и была казнена за это по приказу Нарцисса, он старался не вспоминать о ней. И был благодарен друзьям и сенату, что они помогли ему в этом, изъяв имя Мессалины и ее статуи из общественных мест, дворца и частных домов. Поэтому Клавдий просто сказал:

– Твой брат хохотал и требовал, чтобы я пошел к нему в рабство! Напоминал, что его слуги когда-то швыряли в меня на пирах косточками от маслин и привязывали к ладоням сандалии, чтобы я тер ими себе лицо, когда просыпался.

Он сказал, что имеет после всего этого надо мной полное право господина. Но, хвала богам, я знаю верное средство, как отвратить от себя этот сон!

За завтраком Клавдий слово в слово повторил разодетым в белоснежные тоги и пурпурные плащи вольноотпущенникам то, что говорил жене и спросил, кто из них желает разделить с ним компанию на Бычий рынок.

Надменные, важные, разговаривавшие со слугами не иначе, как движением головы, эллины встревожено переглянулись.

– Но, цезарь!
– поправив висевшую на боку шпагу, осторожно заметил Нарцисс.
– Я бы не советовал тебе выходить сегодня из дворца. На улице дождь. Клянусь богами, нынешняя мягкая зима даже здорового человека может сделать инвалидом!

– К тому же, этот сон цезаря мне видится не таким опасным, не так ли, Каллист?
– торопливо добавил Паллант.

Каллист, обменявшись быстрым взглядом с Паллантом, через силу усмехнулся и кивнул:

– Конечно! Даже наоборот! Этот твой сон к удаче! К неслыханной удаче!

– Очевидно, ты так же блестяще закончишь свою очередную книгу по истории Карфагена, как и предыдущую!
– подхватил Полибий, Клавдий благодарно кивнул ему и вопросительно посмотрел на Луция Вителлия, заметно состарившегося за эти годы:

– А что посоветуешь мне ты?

Сенатор знал причину беспокойства вольноотпущенников. В городе назревал бунт. Хлеба оставалось всего на пятнадцать дней, а тот, что выдавали римлянам, годился разве что на пищу скоту. Это тщательно скрывалось от Цезаря. Спроси он, почему государство доведено до такого состояния, и многое стало бы ему ясным.

Например, на какие средства разбил на Эсквилинском холме сады, поражавшие всех своей роскошью, Паллант. Откуда на столах вольноотпущенников сосуды, на выделку которых шел весь доход с серебряных рудников. Почему в их банях находится множество бесценных статуй и колонн, а по рядам ступенек струятся бесчисленные водяные потоки. Да и что говорить, если стоимость одного зеркала, перед которым наряжаются их дочери, превышает ту сумму, которую в прежние времена получали дочери заслуженных римских мужей в приданное от государства?!

– Луций!
– напомнил Вителлию о своем вопросе Клавдий, - Что молчишь?!

Сенатор виновато улыбнулся и старчески пошамкал губами. С каким удовольствием он открыл бы глаза Цезарю на истинного Нарцисса! Нет, не того, который приписал себе всю заслугу в осушении Фуцинского озера. А того, что нагрел на этом руки, совершенно не заботясь, что через десяток-другой лет канал придет в негодность. На Каллиста, который приказал казнить своего бывшего господина. На Гарпократа, разъезжающего по Риму в пышных носилках и дающего, словно сенатор, всенародные зрелища. На всех этих эллинов, торгующих гражданскими правами, должностями, и местами наместников провинций, освобождающих от смертных приговоров за деньги виновных и, наоборот, казнящих ни в чем не повинных людей...

Но тот же Нарцисс носил шпагу, которую не имел права носить даже проконсул!

Паллант был облечен знаками преторского достоинства. Его брат Феликс, будучи начальником когорт и конных отрядов в Иудее, поочередно стал супругом трех цариц. Полибий и вовсе одним движением головы мог решить его судьбу. И Вителлин, раздираемый противоречивыми чувствами, не желая предать цезаря и не смея возразить вольноотпущенникам, золотые статуи которых он установил в своем дворце рядом со скульптурами богов, смиренно сказал:

– Конечно, величайший, тебе не стоит выходить на форум в такую погоду. Но, если все-таки пойдешь, я тоже отправлюсь с тобой...

– А вы, друзья мои?
– снова обратился к эллинам император.

– Да-да!
– с нарочитой готовностью воскликнул Нарцисс.
– Мы как всегда, с тобой!

А пока, не дожидаясь окончания завтрака, разреши нам удалиться, чтобы подыскать подходящую одежду!

Выйдя в коридор, он ухватил за локоть Палланта:

– Надо немедленно стянуть вокруг Бычьего рынка все когорты преторианцев!

– Не успеем!
– покачал головой бледный вольноотпущенник.
– Сегодня, как назло – малый прием, и уже через час мы должны быть на форуме.

– Может, попробовать затянуть прием?
– предложил Каллист.

– Чтобы дать посетителям удобную возможность излить свою душу Цезарю? – криво усмехнулся Нарцисс.
– Паллант, ну-ка изреки на латыни, что будет с нами после этого?

– Примерно то же, что и с Троей после ее взятия нашими предками!

– Странная поговорка!
– удивился Нарцисс.
– Я, вроде бы, никогда не слышал ее от римлян.

– Еще бы!
– презрительно поджал губы Паллант. – Ведь я теперь пользуюсь только своими выражениями!

Проклиная судьбу, что явилась в облике Калигулы в эту ночь императору, вольноотпущенники принялись рассылать своих слуг за агентами и сыщиками, слабо надеясь, что они сумеют удержать разъяренную толпу до того времени, как к Бычьему рынку подоспеют преторианцы.

Тем временем ни о чем не подозревающий Клавдий закончил завтрак и, пройдя в залу, начал прием. Рядом с ним на помосте в окружении знатных матрон сидела Агриппина Младшая. Тут же находился и пятнадцатилетний Нерон - ее сын от первого брака, которого она приобщала к государственным делам. Клавдий, по ее настоянию, усыновил Нерона и сделал опекуном своего родного сына Британника.